Просматривать пришлось… из той самой «игровой комнаты», которую я, накануне, захлопнул не заходя. Вчера захлопнул, сегодня пришлось войти и запустить компьютер. Моего-то ноутбука под рукой не было — как-то не догадался я его притащить на встречу с Персидским правителем. Не сообразил. А вещи наши с Алиной, оставленные в номерах борделя, служившего местом съёмок для нашего клипа, ещё не успели доставить в предоставленные нам апартаменты. Их доставят. Обязательно доставят. Но чуть позже. А посмотреть хотелось сейчас.

Так что пришлось пользоваться тем, что есть под рукой, тем, что доступно именно в данный момент.

Как я раньше уже упоминал, в комнате был большущий изогнутый игровой монитор размером чуть ли не со всю стену размером. Именно к нему был подключен мощный игровой системный блок компьютера, который я включил. Так что себя любимого имел радость наблюдать я на «большом экране».

Всесеть гудела. За время, прошедшее с концерта — двое с малым суток, шум по его поводу не только не утих, но только усилился. К обсуждению подтягивались и подключались новые и новые люди. Но, если бы только это…

Уже в десятке крупных городов с северных провинций Персии прошли стихийные митинги-демонстрации с моими портретами на их плакатах. Персидского языка я не знаю. Поэтому прочитать то, что было на них написано, не мог. Та же история и с тем, что говорили ведущие, освещавшие эту новость. Однако, практически на всех плакатах, написанных на местном языке, мой слегка притерпевшийся уже взгляд, привыкший смотреть на вывески и витрины в Персидских городах, которые я успел посетить, выделял одну и ту же, от плаката к плакату повторявшуюся группу символов «مرد بارانی».

Видел, выделял, но не понимал — с письменной речью Дар Разума не работал.

А толпа на площади, которую заснял кто-то на свой телефон и сделанную запись выложил на данной электронной платформе, скандировала: «Мэрде Барани! Мэрде Барани! Мерде Барани…».

Хорошо, что мы живём не в средневековье, и даже не в эпоху промышленной революции конца девятнадцатого века. Нынешнее время — время цифровых технологий. И вбить в онлайн-переводчик данные странно звучащие слова — дело пары минут. Нет необходимости даже мучиться с переходом на местные шрифты и набором самих символов. Можно записать по-русски прямо так, как оно слышится.

Я записал, и совершенно закономерно получил результат: «Человек Дождя»…

Видео с таких стихийных митингов было в сети довольно много. Как, собственно, и самих митингов. Вот только, не очень понятна была цель этих сборищ. Чего собравшиеся добивались, чего требовали?

В конце концов, я пришёл к выводу, что они и сами не очень-то понимали, чего именно хотят. Они просто вышли, впечатлённые и поражённые настолько, что не могли сидеть и молчать дальше. Сначала вышли одни, потом другие, а потом движение набрало силу и стало втягивать в себя уже всех подряд.

В результате, они просто трясли моими портретами и скандировали это вот странное прозвище, которое я даже и не знал, как воспринимать: обижаться, гордиться, сердиться?

Но это самые безобидные видео. Те, которые не побоялись даже в телевизионных новостях показать. Сделать на их основе сюжеты… Были и куда более… неоднозначные вещи. К примеру, не раз и не два, мне встретились ролики, в которых взрослые люди… падали на колени и молились мне, словно богу, какому-то! И вот такие проявления внимания уже вызывали невольную дрожь. Меня от них самым натуральным образом передёргивало.

И ведь в своеобразной логике тем людям, которые так делают, не откажешь: они хотят дождя. Дождь им нужен для выживания. Я — могу дать им его. Так зачем молить о дожде Бога, когда можно молить меня? Ведь, неизвестно ещё доподлинно: есть он этот Бог, или нет его… а я — есть.

И понимание этого пугало до дрожи. Не хватало мне только настоящих фанатиков! Не фанатов — фанаты у меня уже были и их существование меня не сильно напрягало, но фанатики…

Да и просто физически было тяжело смотреть на старика, с натуральными слезами текущими из его морщинистых глаз, который просил, умолял меня послать ему ещё дождя, чтобы его урожай не погиб, и его семья — самое дорогое в его жизни, не умерла с голоду… И, если бы он был один такой… Воистину: Маги и Колдуны живут в роскоши, а Чудотворцев распинают на крестах…

На фоне этого всего, не радовала даже популярность вышедших в ротацию наших с Алиной новых клипов. Она ведь вчера вернулась не просто так — она сделала всё, что хотела, отдала наши записи тем, кто будет их крутить, распространять и продвигать.

Я, честно говоря, даже не знаю, кому именно, кто сейчас этим занимается? Лейбл какой-нибудь? Вероятнее всего. Вот только, какой? И на каких условиях? Какие контракты с ним заключены?

Не знаю, потому что мне это не интересно: всей организационной и финансовой работой заведовала Алина. У неё это отлично получалось, поэтому я в эти вопросы не лез. Она ничуть не меньше меня самого заинтересована в нашем совместном успехе, так что ей можно доверять. В этом доверять.

А клипы действительно вышли. И клип на «Грязь» был максимально похож на то, что я показывал сам в своём «мире иллюзий». Только лучше. Ведь «сгенерированные» мной образы никак не сравнятся с настоящей актёрской игрой и натурными съёмками, произведёнными профессионалами своего дела. Образы были грубы и… приблизительны. Им не хватало деталей, глубины, подробностей, мелочей… Это, как сравнивать компьютерную графику и «живое» кино. Пусть, графика и впечатляет, но натура всё равно глубже и ярче.

А ещё, клип отличался и в части сюжета. Совсем немного, но это «чуть-чуть» в корне меняло его тональность и наполнение.

Да — там всё так же был бордель. Да — там был смотр «моделей», выбор «той, что выше всех». Там была алая постель и алая грязь. Там была Алина… вот только… Алины там было больше, чем в том образе, который я показал на площади Суз.

Здесь добавилось три сцены: первая — Алина наблюдает из своей машины, как меня «вышвыривают» из какого-то дома. Вторая: Алина смотрит мне в след долгим взглядом, потом решительно встряхивается, поворачивается к дороге и бьёт по газам. А третья: Алина входит в бордель с заднего входа, и хозяин заведения ей подобострастно кланяется, пряча в карман пачку денег.

Всего три коротких сценки, но как сильно они меняют смысл всей истории! Буквально, с ног на голову всё переворачивают! Алина неподражаема. Победить её на медийном поле… нереально. Любое «унижение» повернёт к своей выгоде и в свою пользу.

Да — ещё была четвёртая сцена. Но она имеет отношение уже не к Алине, точнее, не совсем Алине, но к Катерине. Как и договаривались: за моим Троном стояли двое. Две блондинки. Алина в чём-то светлом и лёгком за правым плечом. И Катерина в красном — за левым.

Больше нигде в клипе Катерина не встречалась. Только в последней сцене — за Троном. И выглядела она там… именно так, как предстала перед Шахиншахом. То есть, в том облике, который был её «настоящим». В том, в котором её могли опознать те самые «немногие», которые помнят её, как Шальную Императрицу в лицо.

Во время самих съёмок на этот момент я не обратил внимания — не до того было. А вот теперь, на огромном экране дорогущей плазмы…

Ладно, сахар с ней, с Катериной.

Был ведь и второй клип, снятый Алиной уже на её песню. На тот самый «Мой рай» от Максим. И тут уж она развернулась. Не только ведь в квартале красных фонарей съёмки шли. Милютина со свойственной ей предприимчивостью нашла в Парсе школу и район, максимально похожий на район Москвы. Не идентичный, естественно, но похожий. И договорилась как-то со школьным руководством, чтобы провести в ней съёмки. А ещё, она использовала кадры из своего личного семейного архива, на котором была она сама в своей настоящей московской школе. Кадры с линеек. Кадры за воротами школы (напомню — в самой школе любые съёмки были запрещены). Кадры, на которых был… я. Да-да: тот самый Юра Долгорукий, каким я был до своего «пробуждения». Хмурый, неприветливый, помятый, пухлый, но вполне себе узнаваемый.