Надо признать, она была недурна собой. Обязательным закрывать лицо в обычаях женщин-бедуинок не было, иногда они прятали его под полупрозрачной тканью, дабы защитить себя от песка и ветра. Дочь Холмата к этой хитрости не стала прибегать. Что-то подсказывало Зафару, делала она это преднамеренно, возможно, для того, чтобы обворожить своего спасителя. В её движениях сочетались покорность и грация кошки.

Перед замужеством все девушки из бедуинского племени наносили на лицо татуировки, носящие магический смысл. Ладони и ступни окрашивали хной. Лейла не была исключением: всё её тело было расписано замысловатыми узорами. На шее покоились серебряные украшения, на лодыжках — браслеты. Длинная джалабия[46] до пят, неброские сандалии. Такою предстала перед своими освободителями дочь пустыни.

Дорогою Зафар обдумывал, как поступить с Лейлою. И невольно ему пришла одна мысль. Но поделиться ею он решил уже в своём Аль-Джане.

Аль-Джан встретил их привычной суетою. Зафар любил свой городок. И прощаться ему было трудно с ним, но мечта звала его в соблазнительное и в то же время неизвестное будущее…

По приезду он в последний раз под своей крышей собрал всех стражей Хроноса вместе, передал им все свои полномочия, тепло простился и пожелал им неустанного благого служения ордену и долгих счастливых лет жизни.

Оставалась лишь одна нерешённая проблема — Лейла.

Пока слуги по приказу хозяина готовили всё необходимое для его новой поездки с друзьями в далёкую Шотландию, Зафар позвал к себе в покои вызволенную бедуинку.

— Да, господин, вы звали?! — волнуясь, повиновалась мусульманка. Тайно она надеялась, что Зафар уже сегодня, перед отъездом, наделит её статусом наложницы в своём гареме.

— Ты снова за своё, Лейла, дочь Холмата?! Снова «господин»? — упрекнул Зафар вошедшую за рабское повиновение. — Но я позвал тебя не неволить, как, я полагаю, ты мыслила, и не бранить.

Лейла стыдливо потупила взор.

— Я дал обещание твоему отцу спасти тебя, но не думал, что буду спасать тебя не только от плена… Хочу разочаровать тебя — в моем доме нет сераля[47], да и роль прислуги тебя не ждет в моей обители.

Лейла насторожилась, вскинула взгляд на Зафара, ожидая услышать всё, что угодно, только не эти слова:

— Я совершу не просто странствие в земли неверных… — он подбирал слова, — это будет поездка в один конец. Да, не удивляйся, я не вернусь сюда больше!

Лейла испуганно взирала.

— Не бросайте меня! Возьмите с собою!

— Я не могу, даже если бы захотел! Ты осталась, можно сказать, сиротой. Теперь ты — дочь пустыни! Но я могу сделать тебя счастливой, по-своему, — всё, что в Аль-Джане принадлежит мне, отныне станет твоим. Я уже сделал необходимые распоряжения, никто не посмеет оспаривать моё решение. Ты устроишь свою жизнь так, как посчитаешь нужным. Так, как повелит тебе сердце и разум!

Лейла еще с минуту хлопала темными ресницами, затем откинув все условности и приличия, искренне кинулась в ноги Зафару, целуя его длиннополое платье. Она не верила своему везению и счастью! Не зря она изначально почувствовала неизъяснимое доверительное чувство к избавителю, не зря она была уверена, что Зафар не исчезнет бесследно из её жизни!

Зафару стало не ловко… Ему стоило прекратить эту пытку.

Он, ухватив Лейлу за плечи, настойчиво заставил её подняться.

— А это… твой умирающий отец просил передать тебе.

И Зафар вытащил из-под своей джалабии висевший на шее талисман. Он аккуратно снял его через голову и протянул бедуинке. Лейла, вытирая слезы со своего лица, бережно приняла украшение. Поцеловав талиман, она поспешно надела его на свою шею и прижала одной рукой к груди.

— Я не знаю, что толкает вас покинуть свои владения и родной край, будете ли вы счастливы в месте, куда отправляетесь, но вы можете рассчитывать на мои ежедневные молитвы о вашем благополучии и долголетии!

Зафар не мог себе позволить долгих минут прощания с Лейлой и Аль-Джаном, так как был безжалостно подгоняем нетерпеливыми шотландцами-друзьями. Их можно было понять: каждый шаг в пути приближал их к родному дому.

Вот и дождался Вильгельм битвы решающей, кровопролитной. Только не предполагал, что будет застигнут врасплох, в своём же палаточном лагере! Не ожидал такого вероломного предательства от своих же подданных!

Нападение было неожиданным, жестоким, диким и безудержным. Англичане атаковали глубокой ночью. Лязг оружия, воинственные крики атакующих, призывы к бою шотландцев, стоны раненых оглушили приграничье горцев. Смешались латы, смешались мечи и щиты, не разобрать уже было, кто и как держит бой с самой смертью.

Огонь от зажженных стрел пожирал пристанище хозяев земли, он же и спасал некоторых шотландцев — давал возможность устоять в бою, разглядеть противника и свои шансы. Так озаряющее пламя огня позволило Мораю Локсли в битве за честь Шотландии и свою собственную жизнь узреть в гуще бьющихся меченосцев одного из предателей — Ленокса из Каслбея. «Так вот, что послужило причиной, загадочного исчезновения Дункана Маккоула!» — эта крамольная мысль заставила разъяренного Локсли протискиваться к вызывающему отвращение изменнику за ответом.

— Ха! Локсли! Неужто еще жив?! — издевательски попытался притушить боевой дух Морая перебежчик, заметив его безудержное стремление сразиться с ним в поединке. — Ну, давай! А-а-а! — словно дикарь закричал здоровяк, смертоносно атакуя свою последнюю жертву и ловко переключая внимание на Локсли.

— Проклятый ренегат[48]! Чтоб тебя! — сопроводил слова Морай звоном их скрещенных мечей. — Пришло время ответить за всё!

— Ты забываешься! КОГО застали врасплох?! Помутнел рассудок от вида крови соратников, огня и осознания неизбежности поражения?! — злорадствовал Ленокс, парируя ловкий удар возмущенного противника.

— Не волнуйся! Тебе не придется радоваться с англосаксами победе! Ты простишься с презренной жизнью раньше! — снова сделал попытку нанести хлёсткий удар словами и роковой — мечом друг Дункана.

— Поглядим, глупец! Поглядим! — отвечал изменник, чувствуя устрашающий напор ярости соперника.

— За что продался, треклятый искариот?! Чего не хватало тебе, корыстолюбец? — не убавлял натиск распалённый Локсли.

— За ТО, чего никогда не иметь Вильгельму! Денег, славы на века, власти над миром ему никогда не иметь!!! Только Британии должно иметь всё это!

— Если этому и суждено случиться, то лишь из-за таких, как ты! Сребролюбец! Значит, исчезновенье Маккоула дело твоих рук, ничтожество?! — неуклонно повторяющийся скрежет стали заглушал слова противников.

— Моих! — довольным голосом подтвердил изменщик. — Его я первого лишил какой бы то ни было радужной надежды, как фаворита короля Шотландии. Это был первый удар Вильгельму! — на этом выпаде речей, Ленокс перехватил инициативу в бою, теперь Локсли пришлось нехотя отступать. — Маккоулу я уготовил расправу изощрённее смерти, ему придётся медленно сгнивать в пекле Востока! Ну а тебе — видать, в земле! — с угрозой Ленокс, действительно, просто чудом не осуществил задуманное — его меч за малым не сразил Морая. Локсли в последний момент увернулся, но остриё предательского оружия хорошо полоснуло его предплечье. Алая кровь проступила сквозь ткань нижней туники. Эта рана лишь взбудоражила мятежный дух Морая, он с новыми силами набросился на перебежчика.

— Торопишься мечты сделать явью!

Град ударов самоотверженного Локсли обрушился на изменника, заставляя Ленокса вспомнить, что у него есть щит. Только распалённому Мораю удалось быстро выбить эту защиту из рук предателя. Будучи честным даже в бою, он сам откинул свой геральдический заслон, схватил двумя руками рукоятку своего клинка и нанес первый точный удар Леноксу: