Много слов. Долгое описание. А на самом деле, для меня всё было быстро.

Сумбурно, рвано, непонятно, больно, ярко, суматошно быстро. Ничего я толком в полёте не успел ни сделать, ни осознать. Но вроде бы, даже сгруппировался. Но только не так, как это делают спортсмены, которые занимаются прыжками в воду, а по-десантному, как парашютист перед встречей с землёй. И, даже, вроде бы ногами вниз развернуло под самый конец, а не головой, как в начале.

А дальше выбивающий остатки воздуха из лёгких через перехваченное горло удар о воду… и уходящее куда-то наверх небо. Хлынувшая в глаза вода. Хлынувшая в нос вода. Хлынувшая в рот вода. Давящая на уши с вылетевшими из них наушниками-затычками вода. Страх, ужас, паника, бесполезные трепыхания тела… переходящие всё-таки в привычные гребковые движения, человека, рвущегося к поверхности. Привычные для писателя, который, блин, мать его за ногу, воды никогда раньше не боялся и умел плавать! И даже зачёт по физо сдавал по плаванию на пятьдесят метров в берцах, с оружием и в обмундировании. И сдал его!

Паника паникой, а привычка привычкой. И на поверхность я выскочил, как пробка из бутылки, ведь руки этого тела нечета рукам тела писателя — тут размах лопостей под, а то и за два метра. Я, наверное, русалку в этот момент напоминал, которая из воды выпрыгивает выше пояса. До дельфина, пожалуй, не дотянул — тот себя целиком выкидывать умудряется.

Выпрыгнул и снова рухнул. И снова с головой. И снова паника, снова ледяной, вырывающий сердце ужас, снова привычные гребки и поверхность. Снова паника, нелепые дурацкие рывки и смыкающаяся над головой поверхность…

И так раз за разом, раз за разом, снова, снова и снова…

Вот только, человек, если не умирает сразу, через какое-то время, адаптируется. Хуже, лучше, полностью, не полностью, но хоть как-то адаптируется всегда. Бесконечно умирать от ужаса невозможно. Ты, либо умираешь, либо… ужас начинает сходить на нет. Пусть и не совсем, пусть и не полностью, но достаточно для того, чтобы перестать бултыхаться и направить своё тело в одном каком-то направлении — к берегу. К тому или этому — не важно. К любому.

Правда, направиться мало, надо ещё доплыть. А плыть там много — Москва-река же! Не Переплюйка какая-нибудь. Она в этом месте немного больше ста метров. А свалился я почти на середине. Вот они всё те же «зачётные» пятьдесят метров в каждую сторону и вылезли. Да ещё и течение. Зачёт-то в бассейне сдавался — там течения нет.

Но, там и страха реально помереть нет.

Доплыл. До берега… закованного в бетон, хрен знает скольких метров высотой в верх. Попробуй, блин, выскочи! Попробуй зацепись!

Тут и в теле писателя, который шестьдесят кило весит и двадцать семь раз подтягивается, хрена с два вылезешь! Чего уж о моих девяноста говорить?

Новый приступ страха и паники, который накрыл меня, был ещё жёстче и уродливее, чем раньше. Ведь тут причина страха была уже более, чем реальна — сколько я ещё на поверхности воды продержусь, пока окончательно из сил не выбьюсь.

Оттого и не сразу сумел заметить спасательный круг, оказавшийся каким-то мистическим образом подле меня, в зоне досягаемости. Как я в него вцепился! Воистину, как «утопающий в спасательный круг»! Я раньше и близко не мог себе представить смысла и эмоциональной насыщенности этого литературного сравнения. Теперь могу. Теперь знаю.

Потом… потом было ещё минут двадцать возни: пока верёвку скинули с набережной, пока привязал эту верёвку к кругу, пока мою худеющую, но ещё не похудевшую до приемлемого уровня тушу вытягивали четверо здоровых мужиков пожарного расчёта, который, как оказалось, возвращался по мосту с вызова и успел мой эпичный прыжок заметить, остановиться и организовать спасение, начавшееся с поиска хотя бы спас круга, нашедшегося у работавшей недалеко строительной бригады. Пока я потом валялся на брусчатке и выблёвывал остатки попавшей в горло и лёгкие воды, обнимая и целуя землю… Пока возили в дежурную больницу, пока принимали в приёмном покое, пока проводили осмотры, пока городовой оформлял происшествие… Домой попал только глубоким вечером. Принял душ, бросил в корзину для белья одежду, и спать.

И плевать уже на все романтические страдания с переживаниями!

Не даром говорят, что: «Когда ты летишь с моста, то понимаешь, что все твои проблемы мелки и решаемы. Кроме одной — ты уже летишь с моста!»…

Баня — великое изобретение Человечества! И, пофиг, как оно называется: сауна, парная, термы, фуро, онсен. Суть-то везде одна и та же: высокая влажность и высокая температура. И расслабление…

Особенно понимаешь, насколько это большой кайф, когда всё твоё тело представляет собой сплошной комок перекрученных, перетруженных, потянутых, микроповреждённых мышечных и иных мягких или не очень тканей. А половина его поверхности в синяках, ссадинах и кровоподтёках. Хуже, чем, если бы меня побили бы, право слово!

Но, какое это имеет значение, когда ты — живой? Когда ты выжил, выплыл, остался жив, да ещё и ничего себе непоправимо не повредил и даже не поломал? Только напоминание о твоей победе над смертью и случаем.

Я развалился на полке в парной, прикрыв чресла полотенцем, а глаза веками. Я парился, и мне было хорошо настолько, насколько это вообще возможно.

Острота эмоций была несколько притуплена тем, что сознание моё отделял от вчерашнего происшествия целый активный день в другом мире.

Хотя, я бы не назвал его уж слишком активным: минимум обязательных действий, без которых никак нельзя было обойтись. То есть, работа и тренировка. А остальное время… прогулки. Прогулки по осеннему лесу. Общение с семьёй. Я даже ни одной главы, ни к одной из своих книг написать не смог — не пёрло совсем, и хоть ты что делай. Мысли постоянно сворачивали куда-то не туда. Не хватало сил для того, чтобы оставаться сосредоточенным на мире своих фантазий.

А может, просто энергии не было? Ведь, любое творчество, а занятие моё, лично для меня, всё равно остаётся творчеством, а не тупым ремеслом, требует, да и вообще возможно только при наличии достаточного потока свободной энергии. Да — оно и само по себе её генерирует, заставляет приходить больше, чем было потрачено, но ведь не мгновенно. Не сразу. Надо сначала потратить то, что есть, чтобы потом получить возмещение с прибылью. Главное, чтобы вот это вот «есть» было.

А его не было. Всё потрачено в водах Москвы-реки. Без остатка, да ещё и с нехилым «займом», который теперь постепенно «выплачивался» и восполнялся.

Так что, творчество стопорнулось. Да и сама жизнь встала на паузу.

В мире же этом, я проснулся поздно. Проспал и будильник на чудом уцелевшем телефоне… Хотя, пожалуй, дело не в чудесах, а в нормальном хорошем наплечном креплении для него. Дорогом, фирменном, удобном, не сползающем и не натирающем, не бьющем углом телефона при маховых движениях рукой по груди и по сгибу локтя, но позволяющем легко управлять экраном пальцами свободной руки, почти не отвлекаясь от бега… от плавания оно тоже не отвлекало.

Так-то понятно, что там, в воде, я ни про какой телефон и не вспоминал вообще. Не до него было. Не до него и не до наушников. А вот потом, когда сидел сначала в коридоре больницы, закутанный в одноразовое одеяло с градусником во рту, когда ждал городового, пока ехал домой на такси, мне этих наушников сильно не хватало. Хорошие были. Удобные. Плотно в ушах сидели, легко с телефоном соединялись…

Телефон в происшествии уцелел. Не потерялся. Что сильно упростило и ускорило процедуру установления моей личности. Да и отношение ко мне, после этого установления, тоже сильно улучшило… со стороны врачебного персонала и служителей правопорядка. К какому-никакому, опальному не опальному, а сыну Князя, неуважение проявлять себе дороже. Хрен его знает, какие-там у них внутри семьи отношения, и как они потом вывернуться могут, а проверять пацана на злопамятность и мстительность лучше не стоит.