Дункан не сразу нашел что сказать:

— Обескуражила ты меня, спасительница! Звать-то тебя как?

— Лилиас!

— Лилиас, говоришь?! Как сестренку мою единственную и обожаемую. И захочу забыть — не смогу!

Уже около месяца пленники Грахама следовали по землям англосаксов один за другим, скованные каждый по рукам и ногам, еще и между собой. Не было ни дня, чтобы их строй не пополнился. Сейчас он представлял собой многочисленную вереницу удручённого своей долей разномастного люда. Здесь можно было разглядеть как человека благородных кровей, так и простолюдина. Шотландцы, англичане, русы, норманны — все стали здесь равны в своем положении.

Путь, надиктованный жестокими прихвостнями Грахама, привел пленников в порт Саутгемптон. Отсюда планировалось отправить невольников в аравийские земли, используя на корабельном судне их же силу, как гребцов. По прибытии к месту назначения бедолаг ждала участь бесправных рабов, выставленных на продажу на невольничьем рынке.

У всех несчастных, попавших в эту вереницу скованных цепями, была своя история, и не каждый знал, причины своего полонения.

Но чаще всего причина кроилась в зависти — простой человеческой зависти, порождающей, как правило, — месть, изощренную и безжалостную!

Сэр Грахам был «орудием» для многих завистников. Он имел неплохой доход с этого дела.

Этот, своего рода, «палач», одетый всегда щеголем и прикрывавший неизменно свой нос каким-то элегантного окраса плотным шарфом, не удосуживался разбрасываться личным вниманием к своим пленным. Если ему что-либо было нужно в свою очередь от полоненных, он добивался этого при помощи слуг, не вступая в личный контакт с закованными в цепи.

Грахам приковывал к себе взгляд: скрытая часть лица, манерность господина, магнетический проникновенный голос, уравновешенность и спокойствие. Одним словом, в нем таились некая загадочность и таинственность, невольно разжигающие любопытство.

Особым вниманием его одаривали дамы.

Как, например, сейчас — в порту Саутгемптон любой мог наблюдать картину: одна довольно молодая и привлекательная особа женского пола в сопровождении слуги разыскала Грахама. Их встреча была, явно, запланированной.

Лицо этой леди скрывал первообраз вуали. Некое подобие ее в привычном понимании, надиктованное модой Древней Греции и представляющее собой драпированный платок из плотной ткани. Леди, «по-свойски», с очарованием в движениях, взяла за локоть Грахама и подвела к небольшой лодке, пришвартованной неподалеку от места, где происходила их встреча. Там слуга, следовавший по пятам госпожи, повинуясь приказу, приоткрыл часть груза суденышка. Как оказалось, их взору предстала часть оголенного человеческого тела, принадлежавшая, явно, атлетического сложения арабу. Руки араба были связаны. Он лежал спиной кверху, поэтому его лицо сложно было бы разглядеть в такой позе подошедшему Грахаму.

Если это действо было видимо любому заинтересованному наблюдателю порта, то диалог между леди и Грахамом был слышен только собеседникам, так как стояли они все так же близко друг к другу. Беседа их была недолгой. Грахам отдал своим людям распоряжения, касающиеся этого, как оказалось, нового «узника» навязанной судьбы подлых и таинственных распорядителей, и в сопровождении все той же леди покинул на некоторое время портовый причал.

Так араб примкнул к лагерю невольников. Новенький, несмотря на крепкое телосложение, в данный момент выглядел изнуренным и ослабшим. Его торс веревками привязали к шесту деревянного причала около остальных полоненных и бесцеремонно усадили на пятую точку.

Ближе всех к арабу оказалась группа скованных, среди которых были Дункан и Донован.

Дункан сочувственно взглянул на сарацина. Вопреки состоянию новенького и его теперешнего положения, в нем оставался дух человеческого благородства, природного мужества. В глазах светилась мудрость, которую человек может приобрести только с опытом. Образ сарацина не оставил равнодушным Маккоула.

Дункан подумал, что может оказать небольшую помощь вызывающему к себе симпатию иноземцу. Он вспомнил, как девушка, носившая имя его сестры, при прощании в хлеве, одарила его сумкой с чудо-травами:

— Это тебе пригодится! Раздобыла у целителя — достаточно разжевать листы в несколько приемов и почти любой недуг быстрее сойдет. Твоему соратнику в дороге нелишним будет.

Что это был за сбор трав, Дункан не ведал, но сила его, чудодейственная, была испытана и оценена по достоинству.

Дункан подсел поближе к арабу и протянул ему тряпичную сумку, заметно исхудалую от первоначального вида:

— Держи! Не могу сказать, чем наделяю, но приняв, как пищу, не пожалеешь — содержимое заставит думать, что родился заново на белом свете!

Так Дункан невольно приобрел в лице иностранца еще одного преданного друга, на определенное время скованного с ним одной цепью.

Глава 22. Хогманай[19]

Джессика радовалась общению с Лилиас. Сестра Дункана оказалась добрейшей девушкой. С ней приятно было проводить время: исследовать владения Маккоулов, читать и обсуждать книги библиотеки-сокровищницы Дункана и Иэгэна (монах вел не только уход за литературой, но и был безупречным знатоком ее содержания).

После завтрака леди замка неизменно уделяли пару часов рукоделию, тогда же обсуждались хозяйские планы и намерения, если при этом присутствовала Маргарет. Но ее присутствие было нечастым: то она ссылалась на неотложные хлопоты по замку, то на неважное самочувствие. Но Джессика была уверена, что всё это было отговоркой. Истинная причина кроилась в нежелание вдовы находиться рядом с Джесс и в нескрываемом удовольствии продолжать мучать супругу Дункана таинственностью своего отношения к ней.

Джессика скучала по Мораю Локсли. Он единственный, кто на удивление, не вспоминал в разговорах о Дункане Маккоуле, тем самым не будоража ее воображение и зародившееся чувство к супругу. Локсли отбыл пару дней назад в свои владения, но обещал еще раз проститься с обитателями Крейгмиллара уже через неделю, когда будет держать путь в стан войск Вильгельма.

Вечерами Джессика старалась занять себя чтением в библиотеки. Ей нравилась эта комната, хранящая немало книг (для того времени) со множеством изложенных в них изречений человеческой мудрости. Ее радовала мысль, что она — чужестранка из чужечасья, дитя двадцать первого века, может изучить сейчас литературу, которую, возможно, никогда не увидят ее современники — ученные-исследователи, доктора наук и другие светлые умы ее столетия, непременно, бережно относящиеся к истории.

А еще ее, словно магнит, притягивало в библиотеке изображение в золоченой раме Дункана Маккоула. На холсте огромного размера нынешний глава клана Крейгмиллара был запечатлен всадником. Его вороной скакун гордо вскинул голову, кичась благородством своего происхождения. Но наездник не уступал животному в благородстве и манерности. Волосы Дункана немного развивал ветер, одна рука свободно придерживала вожжи, другая непринужденно покоилась на бедре. А выразительные глаза всадника проникали в самую душу.

По рассказам Лилиас этот портрет был прощальным подарком их отца — Фергуса Маккоула. Нарисован он был тайно от Дункана в преддверие его очередного приезда с поля славы. Вместо «натурщика» художник использовал несколько небольших портретов изображаемого и свою выдающуюся память, так как был знаком с Дунканом Маккоулом при дворе Вильгельма.

Как и всадник на вороном, портрет был великолепен не только из-за манеры исполнения, техники изображения, но и способом передачи обаяния Дункана Маккоула: ведь эта работа не была результатом вынужденного позирования, мастер попытался запечатлеть момент естественности движений средневекового рыцаря, исполненного грации и совершенства. Что и говорить — ему это с лихвой удалось!