— Благодарю Вас, Ваше Императорское Величество, — не стал отказываться от его руки я. Тоже, как и в прошлый раз, не стал радовать его ожидаемым уставным: «Служу Империи и Императору!». Не дождётся. Хоть, того напряжения, что вчера, уже и нет, но прогибаться и сглаживать углы я, всё равно, не собираюсь. Мне ведь ещё «петлю» перезапускать, так или иначе — Алина ждёт, у неё там сделки, дела, бизнес… Деньги лишними не будут. Да и отношения надо налаживать после «вчерашней» оплошности. Пусть порадуется.

— Приняв во внимание все твои достижения, быстрый рост в Рангах, Ученичество и победы, рассмотрев твои успехи в учении и на практике, мной было принято решение удовлетворить ходатайство Полковника Булгакова о досрочном завершении твоего обучения в Царско Сельском Императорском Лицее с присвоением внеочередного воинского звания Есаул и зачислением в Гвардейский Императорский Полк! — достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие, объявил мне он.

Лица окружающих, как и в прошлый раз, вытянулись, пошли шепотки… а я… никакой реакции. Совсем.

Как стоял, глядя своим взглядом блаженного ему прямо в глаза, так и продолжил стоять. Благо, что хоть руку отпустил, не стал затягивать рукопожатие.

Император недоуменно и слегка недовольно нахмурился.

— Ты не расслышал? — переспросил он.

— Нет, Ваше Императорское Величество, — совершенно ровно и спокойно, не отводя и не меняя взгляда, ответил ему я.

— «Нет» — это значит: «Не расслышал»? — уточнил он, слегка сбитый с толку такой реакцией. Точнее, полным отсутствием оной. В прошлой-то «итерации» я куда эмоциональнее новость воспринял. По лицу моему весь ход мыслей прочитать можно было.

— «Нет» — это значит: «Нет», — улыбнулся я. — Ваше мнение о моих успехах и ваше Решение очень лестны для меня. Но: нет — я отказываюсь служить. Ни в звании Есаула, ни в звании Корнета. Ни в обычном полку, ни в Гвардейском. Ни Вам, ни кому-либо ещё.

Ответ мой прозвучал громко, чётко и совершенно недвусмысленно. Он не был резким, в нём не звучал вызов, не было агрессии, но была спокойная уравновешенная твёрдость. Это… повергало в ступор и недоумение.

Всю площадь после него накрыло молчание. Первым, как и положено, его нарушил Император, иначе он бы не был Императором. Правда, и ему понадобилось больше минуты, чтобы собраться с мыслями.

— Ты уверен в этом? — уточнил он, видимо, на всякий случай, чтобы его потом невозможно было бы упрекнуть в скоропалительности решений, и в том, что он начал гневаться, не разобравшись до конца в ситуации.

— Полностью, Ваше Императорское Величество, — дал ему то самое подтверждение я.

Он снова помолчал. Потом спросил.

— Так, чего же ты, тогда, хочешь? — неожиданный для меня вопрос. В прошлой «итерации» такого не было. Там он сразу за мечом потянулся. Или я что-то уже путаю?

— Я… хочу петь, — ответил ему, спустя пару минут, которые потребовались уже мне на обдумывание. — Жить и петь. Чтобы меня не трогали. Я не несу никому угрозы. Ни Вам, ни Совету.

— Вот как, — проговорил Борис. Помолчал. Потом продолжил. — Так живи! Принеси присягу, возвращайся в Москву и живи. Империя встанет за тебя перед Советом. Не хочешь служить — не служи. Есть много разных путей для развития Одарённого.

— Присягу… — повторил за ним я. — А ещё отрежь себе яйца, позволь поставить на себе клеймо и делай всё, что тебе говорят, молча и не отсвечивая…

Борис недовольно посмотрел на Катерину, которая спокойно выдержала его взгляд, лишь слегка пожав плечами, не извиняясь за свои поступки, лишь констатируя их. Мол: «Да, рассказала, и что? Не надо было? Ну, теперь так».

Борис перевёл взгляд обратно на меня.

— Никто не станет лишать тебя возможности иметь детей, Юра, — слегка хмурясь, сказал мне он. Видно было, что ему не нравится проговаривать такие вещи в слух перед столькими людьми. А особенно, перед камерами. Понятно, что к журналистам потом обязательно подойдут и обязательно разъяснят, что писать можно, а что нельзя, и что с их «плёнок» должно исчезнуть, а что остаться, но всё же… о некоторых вещах публично говорить не принято.

— И клеймить, как Разумника не будут? — изобразил лёгкое удивление я.

— Не будут, — отрицательно повёл головой он. — Никто не посмеет клеймить, как скотину, Русского Дворянина! Сына Русского Князя! Потомка Рюрика! — повысил на последних словах голос он.

— Михаил Петрович Долгорукий по прозвищу «Маверик» очень бы этому заявлению удивился, — улыбнулся я.

— Михаил… не был законным сыном Князя… и не имел другого Дара, кроме Разума, — с недовольством, вынужденно ответил Император. — Он не мог считаться полноценным Дворянином. Права наследования на него не распространялись.

— То есть, меня Вы в правах ограничивать не намерены? — спросил я. Правда, особого интереса в моём вопросе не прозвучало. Я был всё так же отрешён и спокоен. Я готовился умирать. Точнее, готовился к тому, чтобы сдержаться и не начать уворачиваться или отвечать, когда меня начнут убивать. В хороший исход встречи я не верил. Да и не желал его — напомню: у Алины ещё дела в этом «сегодня» остались.

— Нет, Юра, не намерены. Ты и твои потомки возвысят Род Долгоруких в веках. Они послужат опорой Империи! Возможно, даже кто-то из них, когда-то унаследует Трон… если будет достоин того, — продолжил вещать Император. И, надо признать, довольно заманчивые вещи он говорил. Пожалуй, даже более заманчивые, чем до него Дарий. Всё же Москва — это не Парс. Москва мне значительно роднее. Да и дождей по расписанию от меня не требуют… пока, по крайней мере. Очень заманчиво. Даже, можно было бы согласиться, если бы только не…

— Присяга, Ваше Императорское Величество, — произнёс я, продолжая смотреть на Императора своим светлым взглядом, человека готового к смерти. — Я не дам присягу. Никогда и никому. Это главное моё условие.

— Оно неприемлемо, — после ещё минуты обдумывания сказал Борис. — Без Вассальной присяги тебя не примет ни одна страна. Не только Российская Империя. Не важно, куда бы ты ни пошёл, везде будет то же самое. Принеси присягу и живи.

Я промолчал, ожидая продолжения. Оно напрашивалось само собой. Промолчал, вынуждая произнести его в слух.

Борис прождал ещё целую минуту — ему не хотелось договаривать. Я сам не оставлял ему выбора. Ведь сзади стоит Дарий. И я ещё, почему-то, не уверен, что он подтвердит такую уж критичность присяги. Немедленной присяги, я имею в виду. И, стоит Борису со мной формально закончить разговор, как настанет его очередь, и уж он-то своего не упустит: по хитрым его глазам вижу! И Борис видит.

— Или прими смерть здесь и сейчас, — всё-таки договорил он и опустил руку на рукоять своего меча. Неохотно, но опустил.

Я посмотрел на его руку, вернул взгляд к лицу и улыбнулся.

— Я не принесу присягу, Ваше Императорское Величество. Никогда и никому. Это окончательный ответ. Здесь и сейчас.

Борис поморщился, как от зубной боли, вздохнул и вытащил меч из ножен.

Я же остался стоять, улыбаясь. И своих рук к своему мечу не тянул.

Борис поднял меч, замахнулся. И, вместе с движением меча, с неба, точно в меня сорвалась толстенная, яркая, как сверхновая звезда, молния.

Яркая, ослепительная молния, толщиной со ствол среднего дерева сорвалась и на несколько долгих мгновений соединила небо с поверхностью этого каменного колодца — землёй это спёкшееся каменное нечто назвать было бы трудно.

Или, если быть точнее с точки зрения физики: на малую долю мгновения — электричество ведь движется очень быстро, со световыми скоростями. Преодолеть несколько километров для него — это намного, намного меньше одной секунды. Несколько секунд держится в глазах «отпечатавшаяся» вспышка, как на плёнке фотоаппарата, пока не смахнёшь, не сморгнёшь ресницами.

И наблюдатели проморгались… чтобы увидеть по-прежнему стоящего на своём месте, на своих двоих меня. Живого и почти невредимого.