— С харчами придется потерпеть! Трудно было раздобыть их для тебя! Прыть твоя тому виной! Ну, ничего что-нибудь придумаю! На, возьми пока это! — и пришелец вытянул из-за пазухи кусок чёрствой злаковой лепешки. Затем ловко его всунул ему в ручищи, приподнялся и поплелся к выходу из конюшни, снова намереваясь, просочиться сквозь дверь, незамеченным для тех, кто был извне.
Дункан не успел ничего и сообразить: поблагодарить бы… спросить, как оказался здесь… и где это здесь? …про брата его… кто таков? Черт его знает!
Вдруг юнец обернулся у выхода и бросил напоследок через плечо:
— За соратника не волнуйся, жив он, приходит в себя, сама для него за целителем бегала! — и «сквозняком сдуло» пришельца.
— САМА? БЕГАЛА? — не удержался Дункан Маккоул, испрошая у тишины конюшенного хлева разъяснение. Удивлению не было предела: — Вот те раз! Девчонка!
Чудно! А действительность принять придется!
Что это она… ОНА! Г-м-м… говорила насчет соратника? Кто с ним оказался в этой неволе? Вспомнить бы? Донован? Ленокс? Или, быть может, Роб? В биваке лишь они с ним были! А что с остальными тогда? Бедолаги!
Рано она убежала! Расспросить бы обо всем. Теперь гадай! Кипи от гнева, скованный по рукам и по ногам неразрывными цепями!
Чуял он беду! Весь путь из Данноттара, все время пребывания в Крейгмилларе, в стане войск Вильгельма. Эх, нелегкая взяла-таки!
В конюшню снова кого-то нечистая позвала. На этот раз сразу двоих. Один в рассвете лет, по всей видимости, кузнец: кожаные куртка, фартук, высокие сапоги с толстой подошвой, лобная повязка — все указывало на это. Другой, повидавший на своем веку, но сил еще полон, телом крепок, движеньями ловок.
Оба близко к нему подошли. Кузнец руки скрестил у груди, да говорит:
— Ну, что, горец, клятый? Свести б с тобой счеты! Да отца жалко! — подбородком указал коваль на стоящего рядом. — Слово дал тебя он переправить арабам. Видать, хорошо ты насолил и своим, и англичанам. Нигде не мил. Месть добрую тебе выдумал недруг твой, что доставил тебя сюда полуживого! Не позавидуешь! — и пнул кузнец ногой Маккоула. Только словно забыл он, что Дункан не из робкого десятка себя проявил накануне же этого дня. Ведь ему же и досталось от пленника, когда кузнец еще пытался заковать его в цепи. Чем и рассмешил первую утреннюю гостью конюшни.
Невольник, непривыкший к такому обращению, быстро свалил коваля с ног, когда тот еще не успел опустить ногу, которой лягнул. Цепями, что руки сковывали, обмотал шею обидчика и дал прочувствовать почем пуд соли: сдавливать стал горлышко медленно так, размеренно.
Жаль, второй довольно быстро сориентировался, где-то вилы раздобыл в хлеве, и кидаться на Дункана стал:
— А ну пусти, душегуб вражий! Пусти, иначе смерть и тебя ждет! — и с целью придать своим словам значимости, штрыкнул Дункана в бок разок тычком.
Только не этот жест спровоцировал Маккоула отпустить кузнеца, а визг незаметно ворвавшейся все той же девицы-сорванца. Такой протяжный, истерический и оглушительный, что заставил Дункана вспомнить многое: и вчерашнее нетеплое прощание с Леноксом, и первую схватку с ковалем, и милостивое обещанье ему этой девицы позаботиться о Доноване, который пребывал в состоянии похуже его.
Маккоул резко отпустил своего притеснителя из оков, предвкушая, чем это обернется для него. Ну чему быть, того не миновать!
Пока кузнец, держась за горло, отползал, хватая ртом воздух, второй, завидя, что беда миновала, опустил вилы и стал упрекать девицу:
— Ты что ж, дура, так орешь? Кто тебя звал, горе ты мое?! — говорил он это строго, только в глазах сквозилась любовь к ней отцовская, слепая, всепрощающая.
— Отец, я хотела сообщить тебе: сэр Грахам наконец-то прибыл! Ты так ждал его! Неужели все напрасно?!
— Прибыл?! — задумчиво удостоверился вопросом отец девушки. — Очень кстати! Избавимся от… этого! — осуждающе глянул говоривший на Дункана. — Да с пустыми руками не останемся! Грахам всегда был щедрым! Идемте! Пусть сэр Грахам теперь помучается с горцем! — он помог кузнецу подняться, потрусил его одёжу от соломы, и все вышли из конюшни, оставив Дункана снова в полном одиночестве.
Но знакомству с сэром Грахамом не суждено было статься так скоро, как ожидал этого Дункан. Еще с час, а то и больше Маккоул предавался спасительным воспоминаниям прошедших последних дней. Теперь он знает, кого ненавидеть, кому желать мщения за неволю и испытания!
ЛЕНОКС оказался подлым предателем. Это он подготовил отравленные лепешки (благо, не смертельным ядом!) в походном пае для Дункана и Донована, чтобы с легкостью взять их в плен и отравить не только тела, но и их жизни. Это он задумал продать их как товар арабам с условием, что пленники никогда не смогут достичь своих родных берегов.
Ленокс сам признался во всем при «прощании», причем, утаив причины своего предательства или мести, таким образом, умышленно намереваясь добавить горечи в нерадужные отныне размышления пленников о своем положении.
Всплыл в памяти Дункана и момент, когда перед первой схваткой с кузнецом, он успел шепнуть добродушному пареньку с взъерошенными волосами (это ТЕПЕРЬ он знает, что не пареньку, а девице): «Помоги ему, вижу, глаза у тебя добрые!». И указал при этих словах на полуживого Донована, пребывавшего все еще в бессознательном состоянии.
Поговорите о дьяволе, он и появится![18] Только здесь уместнее сказать, дьяволица: в хлев снова заглянула девчонка-сорванец, как ни странно теперь уже в юбке, стриженый волос был спрятан под косынку. На этот раз уже не крадучись. С котелком какого-то варева, деревянной ложкой, торчавшей из него, и с тряпичной заплатанной сумкой наперевес.
— Не узнать тебя, благодетельница-спасительница! — не сдержал своего восхищенного удивления Дункан Маккоул. — Вот так перевоплощение! — Чем загнал девушку в краску. Только, видать, умела она быстро избавляться от стеснения — вид строгий приняла и невозмутимый мигом.
— Не по своей воле видишь меня такой! Слово дала — вот и держу!
— Позволь узнать, что за слово! Признаться, разожгла ты во мне любопытство!
— Если бы не знала, что в последний раз с тобой говорю, не выведал бы ничего! А так слушай, коль занятно! От меня не убудет! — пока говорила она это, проворно котелок перед Маккоулом поставила, ложку ему бесцеремонно всучила и чуть поодаль присела на какую-то колоду деревянную. Юбку расправила, словно благородных кровей была, и давай пояснять:
— Одна я дочь у отца своего! Сыновей много! А дочь одна! Души отец во мне не чает! Вот и пользуюсь этим! Матери давно нет… Да ты ешь, не медли! Когда еще горячего да вкусного поешь?! …второй раз отец не стал жениться… Лицом я, говорят, ничего вышла! Нравом — не позавидуешь! Однако, не мешает это из нашей местной деревушке и из тех, что подальше, претендентам на мою руку и сердце за мной толпами ходить! Только из них никто не запал мне в душу… Отец мой падок на деньги. Много за меня предлагали ему… — тут ее передернуло. — Я согласия не даю. В последний раз трудно мне было отстоять свою волю. В бешенстве состригла я свои волосы и зареклась, не одевать больше женского платья… — она ненадолго замолкла, словно решаясь, говорить дальше или нет, и всё же продолжила: — Недавно вернулся из странствий в нашу деревню Джон — старший брат моей подруги детских лет. Нет и ее уже несколько лет… — вздохнула рассказчица. — Не любил и не любит отец их семейство. За что — не говорит. Все то время, что не было Джона в нашем крае, снился он мне в роли моего суженого. Свыклась я с этой мыслью, понимаешь? — вдруг спросила она Дункана, глядя на него так, будто это он старший брат подруги. Маккоулу как-то неловко стало, он как раз доел свое варево и отставил котелок в сторону, гремя цепями. Поблагодарить в этот момент не решился, может, спугнет девушку, и не станет она дальше делиться своей историей.
— А когда увидела тебя… перестал мне Джон грезится! — рассказчица отвела глаза, не желая видеть реакцию удивления пленника. — Только ты корабль-призрак в моем море — появился, исчезнешь и думай — а не померещился ли он мне? … а Джон… его я знаю давно, всегда он ко мне добр был, шутя, обещал, как вырасту, стану ему спутницей… Сейчас в серьез предлагает судьбу с ним разделить… А слово дала я ОТЦУ сегодня: если позволит с тобой проститься наедине, то снова платье надену и замуж выйду уже на следующей неделе, только за того, за кого сама пожелаю, — сказала это и замолчала. — Знаю, Джон с золотыми вернулся. Отец уступит.
