— Ладно, неважно. Жаль, я не застал вас с утра-пораньше. Каамал…

— Мы в курсе, — кивнул Маатхас. Теперь, когда таится смысла не было, он приобнял Бансабиру за плечо, и, обретя смелость, женщина решительно развернулась к Хабуру.

— Я послал убийц за гонцами, — оповестил Гистасп.

— Нер прибыл в чертог три часа назад и сразу столкнулся со мной в конюшнях. Я попытался объясниться, но он тут же отослал своего человека и принялся болтать со мной про лошадей и еще какую-то чушь, видно, чтобы я не мог принять ответных мер. Сами понимаете, толкнуть его в грудь и заявить, что у меня дела, я не мог.

Тут Хабур перевел глаза с танши на Маатхаса, и тот сообразил. Конечно, устроить разборки в Пурпурном чертоге с Этером, значило не только рассорить Сагромаха с якобы союзником, но и втянуть в них Бану, а этого Сагромаху хотелось меньше всего. Все ведь и впрямь ясно, в душе улыбнулся Хабур. Хвала Праматери.

— Как только я освободился, — продолжил мужчина, — кинулся искать тебя, Сагромах, но… найти не сумел.

Гистасп посмотрел на него с легкой нотой заинтересованности, за которой опытный глаз мог различить тщательно скрываемое недовольство: Хабур что, укоряет тану Яввуз в чем-то?

Маатхас, похоже, расценил внезапно скомканное окончание фразы молочного брата схожим образом и чуть шагнул вперед, заслоняя Бансабиру. Хабур уже в мольбе вскинул ладони: и в мыслях не было обвинять никого ни в чем. Напротив, кажется, Хабур всерьез рад за него, Сагромаха — вон, как глаза светились.

— Стало быть, у гонцов Каамала три часа форы и наиотличнейшие лошади? — Бану прищурилась.

— Боюсь, что так, — кивнул седоусый Хабур. Бансабира отстранилась от Сагромаха. Со строгостью в лице подошла к окну.

— Кого ты послал? — не оборачиваясь, спросила Гистаспа.

— К Яфуру пару человек из своих мечей, по тракту к Дайхатту отрядил Ри.

Бансабира почти незаметно повела головой в сторону генерала: странный выбор, не говоря о том, что Гистасп самовольно влез в сотню Серта.

— Из всех крепких конников он самый худой, — объяснил генерал.

«Но даже он может не нагнать этеровского гонца», — услышали все в повисшей тишине покоя.

Мать Воздаяния, вздохнула Бану. Ни Юдейра, ни Рамира, чтобы подключить силы разведки, а Варна еще никто не знает. Ему нужно, по меньшей мере, полгода, чтобы наладить сообщение с теми, кого оставили напоследок Юдейр и Рамир, и еще полгода, чтобы восполнить пробелы там, где, лишенные знакомых предводителей, дезертировали несколько человек.

Бансабира, не стесняясь, нахмурилась, провела ладонью по лицу, уперлась ладонями в оконную раму.

Именно сейчас отчаяннее всего нужна была рука из тени. А у неё даже тени не оставалось.

Со злостью Бансабира закусила губу. Видимо, предопределение все же есть, и её — в том, чтобы никогда не потакать желаниям. Нет смысла винить в чем-то Маатхаса: собственная слабость Бансабиры привела к таким последствиям. Не уступи она, Этеру не за что было бы ухватиться.

Любовь превращает в размазню — она знала это всю жизнь. И именно поэтому, должно быть, так сильно и так по-особому восхищалась Гором.

Танша набрала полную грудь воздуха, сжала зубы.

— Итак, мне придется положиться на удачу? — без вопросительной ноты спросила она у собравшихся. — Что на недоумка, посланного Этером, свалится звезда с неба или его конь угодит в яму на дороге? Сорвется в обрыв, потонет в Бенре? — спросила без единой эмоции в лице. — Этер предлагает мне ждать благоизъявления или возмездия судьбы, — потерла губы, — которую выбрал для меня. Ранди Шаут тоже пытался навязать судьбу, которую выбрал для меня, — усмехнулась танша и примолкла.

Связать Ранди Шаута ей последовательно помогли сначала Рамир, потом Юдейр.

Рамир и Юдейр.

Рамир и Юдейр…

Неужели она, как и Сцира Алая, ничего из себя не представляет без помощи мужчин, скрытых временем Матери Сумерек? Неужели все, чего она достигла, добилась только этими, чужими руками, и теперь нет ничего, что осталось бы в её собственных?!

От осознания никчемности Бансабира была готова взвыть.

— Я возьму сына. Гистасп, распорядись об обеде и позови Руссу, — ровно велела она, медленно оборачиваясь.

— Слушаюсь, — со скучающим видом отозвался генерал, отдал ребенка матери и вышел. — Пойдемте, тан, — позвал он, уходя. — Я провожу вас.

Маатхас глянул на Бансабиру. Ничего, кроме невозмутимости, в ней не было.

— Я приду вечером.

Женщина кивнула: едва ли Сагромах виноват в чем-то, кроме её утомленного счастьем тела.

И — яды Шиады! — воспрявшей души.

Сагромах отправился в отведенный покой и, что случалось редко, попросил Хабура оставить его наедине с самим собой.

Никогда прежде Маатхас не встречал людей, которые бы так пугались собственной доброты, счастья, удовольствия. С ней никогда не было легко, и даже минувшей ночью — сейчас Сагромах мог вспоминать с улыбкой — Бану долгое время умоляла погасить свечи, чтобы тан не видел шрамов, щедро рассыпанных по всему телу. Как ей приходится раз за разом разжевывать ему свои замыслы, так и ему постоянно приходится объяснять ей, что любят — не за красоту тела. Любят целиком, всего человека, до донышка, до каждого несовершенства и недостатка.

Вроде шрамов, которые он целовал один за другим, заставляя женщину в его руках расслабиться — и растаять.

Он потратил полночи и больше половины сил, чтобы Бансабира смогла, наконец, довериться ему и особенно — себе. И хотя он всерьез опасался, что после двух раз силы его иссякнут — в конце концов, он давно не юнец — в некотором смысле Сагромах гордился собой. Он явно намного опытнее и мудрее в вопросах, в которых, как раньше он привык думать, лучше понимают женщины.

Что ж, чем не очередное доказательство, что он влюблен в самую необычную из них? Он научит её не видеть зла в любви, как научил не чураться, не важничать, звать себя по имени. Тан улыбнулся, вспомнив, с какой нежностью Бану растягивала длинное «Сагромах» и как прерывисто, бессвязно выдыхала краткое «Са».

Многое опять идет вкривь и вкось, но главное в любом поединке — не сдаваться, даже если мышцы в руке немеют на последнем взмахе меча.

Бансабира, облаченная в военную форму, в которой чувствовала себя увереннее, сидела у окна, не различая, как медленно сумерки сменяются ночью. Няня возилась с Гайером, которого в присутствии в чертоге Этера, танша боялась отпустить от себя и на шаг.

Однако на ночь все-таки приходилось оставлять его из-за Сагромаха: невозможно ночевать с ними обоими. Поэтому и сегодня Гайера приютили Тахбир и Итами, в которых Бансабира не сомневалась.

Сагромах пришел, молча сел рядом с Бану, пододвинув себе стул. Накрыл лежащие на коленях женские ладони своей. С момента обнаружения ситуации с гонцами, минуло двое суток. Маатхас знал, что прошлую ночь Бансабира не спала: она изводилась, не могла наслаждаться близостью (хотя Сагромах, как мог старался, несмотря на страшную боль во всех мышцах), а потом, кое-как заснув, ворочалась, просыпалась, и уже в половине пятого сидела у окна, как сейчас.

Её было не утешить и не поддержать, и Маатхас спросил первое, что пришло на ум, чтобы хоть как-то разговорить женщину.

— Зачем ты отослала Руссу из чертога?

Спросил просто так, но, судя по тому, как внутренне подобралась Бану, попал в какой-то живой угол.

— Этер не только намеревался убить Гайера: он всерьез пытается пустить обо мне сплетню, будто Гайер сын Руссы. Не нужно ему никаких лишних поводов взболтнуть еще что-нибудь, — Бансабира даже не посмотрела на Сагромаха, отвечая сдержанно и сухо. — К тому же, случись что со мной, Русса окажется в числе первых претендентов на наследование.

— Русса же бастард.

— Не совсем.

Маатхас вскинул лицо, слегка потянув Бану на себя.

— Что это значит?

Бансабира изучающе поглядела на мужчину — изнурительно долго. Потом поднялась и достала из секретера стола широкий свиток.