Возле этого двора, построенного поодаль от поселка, они остановились. Носилки опустили, утирая пот с висков, и Ринат, трижды поклонившись на восход, закат и на порог дома, натянул бафф с шеи на голову, раскатал подвернутые штаны.
– Дом шамана – перекресток миров, – негромко сказал он в ответ на удивленные взгляды ребят. – Внизу обитают черные духи, мертвые. Поэтому пол и все, что внизу – нечистое, и голыми ногами ходить по нему нельзя. Наверху, за крышей – мир верхний, белый. С непокрытой головой его встречать опасно, белые духи еще более сильные, хотя и считаются добрыми.
– А шаман тоже все время в головном уборе ходит? – колко усмехнулся Федор, надеясь подловить нового знакомого на логических рассуждениях.
– Нет, но если мы сможем его уговорить, он будет камлать. Во время камлания три мира вокруг шамана сходятся воедино, открываются все ворота. Тонкостей я не знаю, но лишний раз общаться с духами не хочу.
Все притихли, и даже Федор надвинул кепку пониже на лоб. Ринат постучал трижды, за дверью послышалось тяжелое шарканье, и на порог вышел смуглый, узкоглазый мужчина без возраста: ему можно было дать как сорок, так и все шестьдесят. Узкие глаза еще сильнее сощурились от улыбки, смуглое живое лицо изобразило радость, и на висках сбежались лучики глубоких морщин от ветра и пыли. Одет он был в простую красную водолазку без горла, как носили многие туристы, и широкие штаны с множеством карманов – разве что несколько ожерелий и зубов, то ли медвежьих, то ли чьих-то еще висело у него на шее, как обереги, да занятный набор обережных браслетов на обеих руках: и кожаные, и плетеные, и с деревянными подвесками, что глухо брякали при каждом его движении.
– Амитофо, Даши-Батар! – Ринат почтительно склонил голову, и шаман ударил его обеими ладонями в плечи, слегка оттолкнув. Тот устоял на ногах, не сделав ни шагу, и хозяин дома разулыбался еще сильнее: как и прежде, духи гостя не трогали.
– Амитофо, Ринат. Амитофо, – добавил он, кивнув остальным. – Проходи.
Носилки он заметил сразу, и, прежде чем пустить их через порог, окропил изголовье водой, тряхнув кистью из шерсти. Холодные капли попали на лицо раненому, и он застонал, заметался. Элина погладила его незабинтованное плечо, опасливо оглядываясь: в мягком полумраке избы, насквозь пропитанном запахами сушеных трав, дубленой кожи и пепла, чудилось, что вот-вот выйдет нечто потустороннее. И простой, домашний облик шамана с мрачной, гнетущей обстановкой никак не вязался.
– Что случилось, расскажешь потом, – строго взглянул Даши-Батар на гостя. – Тайга?
– Да, – вздохнул Федор. – Мы были в походе, и вот…
– После, – вскинул руку шаман и исчез за холщовой перегородкой.
Один из гостей, самый юный и самый хмурый парнишка с неровным горным загаром на и красными пятнами солнечных ожогов, с наслаждением спрятался в прохладную тень и уткнулся в телефон. Второй, судя по потертой, но крепкой одежде – бывалый походник, помог положить пострадавшего поудобнее, подложив ему под голову свой пустой рюкзак и свернутый джемпер.
Ринат зачем-то отогнул верхнюю часть одежды раненого, осмотрел его шею, грудь и руки и разочарованно поджал губы.
– Что такое? – заметил Федор.
– У него нет оберегов. В тайгу без малейшей защиты соваться опасно...
– Но ведь он охотник. Она должна была его принять, но...
Договорить Федор не успел: шаман вернулся спустя несколько минут. Он показался ребятам совсем другим человеком, в облачении и с огромным бубном из оленьей шкуры. Длинное черное облачение до пят звенело от множества медных бубенцов и гремушек, по обе стороны, словно рваные крылья, колыхались красные и синие ленты, нашитые на рукава и на грудь. Головной убор шамана полностью закрыл лицо, и, когда он повернулся к ним, ребята синхронно отшатнулись: маска из черной кожи с тонкими, почти незаметными прорезями для глаз была украшена белым выжженным узором и такими же колыхающимися лентами. Пока шаман обходил кругом свое жилище и брызгал из деревянной плошки шерстяной кистью по углам, Ринат развел огонь, из заранее подготовленной хозяином глубокой миски бросил в пламя кусок сырого мяса, пучок пахучей травы, затем снял с раненого ветровки, которыми его укрыли, разрезал одежду на груди и руках. Через весь бок тянулась страшная рана, словно огромный коготь процарапал в глубину и в ширину одновременно, разорвав кожу. Элина зажмурилась, но сам охотник даже не поморщился.
Шаман принес две трости с лентами, поставил их напротив друг дружки, как ворота, и связал белую ленту с черной, наверху.
– Его надо пронести сквозь ворота, – шепотом пояснил Ринат. – Считается, что душу больного тащат к себе вниз темные духи, и чтобы вернуть его живым, шаман должен пройти путь от нижних духов и принести его душу верхним. На это время в мире живых их обоих нет.
Элина смотрела со страхом и благоговением, как Ринат с помощью Федора и третьего парня, Андрея, поднял стонущего пострадавшего, и как они, поддерживая его под руки и спину, пронесли его меж двух связанных палок. Как только нога последнего несущего переступила границу, шаман быстро соединил палки между собой. Ворота захлопнулись.
Избу наполнил утробный звук, долгий и протяжный. Он лился словно из-под земли, заполняя собой все пространство, казался осязаемым, давящим, тяжелым, густым, как мед. Мужчины, морщась, оглядывались в поисках его источника, Элина испуганно закрыла уши, но давление прекратилось, когда шаман ударил в бубен плоской деревянной колотушкой.
Встав на колени на оленью шкуру, шаман прикоснулся губами к открытой ране, не переставая издавать низкий горловой звук. Втянув со свистом воздух, словно выпив что-то невидимое, он медленно поднялся, запрокинул голову, шумно сглотнув, и пошел вдоль распростертого тела, мерно и ритмично ударяя в бубен. Звуки плыли, покачивая, становились то выше, то ниже, то глубокими, то хриплыми, будто голос человека и инструмента слились воедино, сплетаясь друг с другом.
– Какой ужас, – скривилась Элина, наморщив хорошенький носик. Парни ее поддерживали кислыми лицами, Ринат оставался невозмутимым. – Как вы можете на это смотреть?
– Я охотник. Дар блокирует чувства.
Даши-Батар говорил с духами. Сквозь прорези стало видно, как глаза его закатились, тело изредка дергалось, словно в судорогах, его то тянуло к лежащему на шкурах раненому, то отталкивало прочь, ленты летали, будто он и вовсе стал бестелесным ветром. Однако он твердо стоял на ногах, и ритм бубна становился все быстрее и быстрее, и горловой звук – все глубже и тверже, похожим на мощное течение несущейся с гор реки. Сосредоточенно глядя на шамана, Ринат краем взгляда заметил, как Элина, стиснув руку Федора, закрыла глаза, и тогда он несильно ударил ее по щеке, и та возмущенно вздрогнула, отпрянула.
– Вы с ума сошли? – прошипела девушка, хотя пощечина была легкой и почти неощутимой.
– Нельзя закрывать глаза и расслабляться, когда шаман камлает, – серьезно сказал Ринат. – Иначе вы рискуете уйти в мир духов и остаться там навсегда. Потому что вашу душу он сейчас не видит.
– Вы серьезно в это верите? – насмешливо приподняла бровь Элина. Однако поежилась, зябко поведя плечами и стряхивая нахлынувший морок.
– Он спас мне жизнь, когда я был безнадежен, – по лицу Рината промелькнула тень. – А жизнь строится на вере, поэтому сейчас вашему товарищу может помочь даже она.
Элина ничего не ответила, но на всякий случай протерла глаза и прижала к горячим щекам вдруг похолодевшие ладони.
Саша равнодушно отвлекся на телефон, Федор смотрел, чуть сощурившись от едкого дыма, так пристально, что казалось – он ищет, как уличить шамана в шарлатанстве. А тот, войдя в транс, словно парил над полом, не касаясь его ногами, так мягко ступали его кожаные обмотки под длинными полами костюма. Танец был медленным, но ритмичным, и в одно мгновение неожиданно прервался. Выпрямившись и глубоко вдохнув с громким свистом и бульканьем, шаман упал на колени, приник лицом к груди раненого, медленно выдохнул в том месте, где билось сердце. Положил ладони ему на живот, выдохнул и туда. Затем, вскрикнув по-птичьи в последний раз, сухими, обветренными губами тронул покрытый испариной лоб лежащего и вдруг повалился на пол, обмяк, исчез под костюмом. А парнишка, до того метавшийся в лихорадке, успокоился и затих, его голова плавно опустилась набок, и он задышал ровно и мерно, словно и не было той страшной боли, которая вынимала из него душу уже третий день.
