– Расскажешь?
Ринат замялся. Оглянулся на мужчин, и хотя те делали вид, что не слушают и смотрят в сторону, он увидел, как тут же напряг шею Рома, как Федор мельком и быстро взглянул на них и снова опустил глаза.
– Пять лет назад я только приехал в Салхитай-Газар, и в мае, когда туристический сезон только начался, решил исследовать окрестности. Один маршрут, всеобщий и популярный как среди туристов, так и среди охотников, был мне хорошо знаком по картам, но я от него отклонился. Прошел до конца, до Хрустального перевала, и продолжил по неотмеченной на картах тропе… Пойдемте, по дороге расскажу.
История оказалась неожиданно действенным способом подгонять свою группу: он не намеревался говорить ни тише, ни громче, рассказывал так, как ему было удобно, а остальные невольно подтягивались и держались поблизости. Элина и вовсе будто забыла про жару и усталость, бодро шагала рядом, заглядывая ему в лицо.
– На Хрустальный перевал охотники ходят редко. Да что там, почти никогда. В основном его любят туристы, включают в маршруты четвертой, пятой категорий сложности. Где-то на подобных перевалах начинается граница пешеходного туризма и альпинистских восхождений. Я застрял там на двое суток вместо полудня, ночевал посреди склона, потом еще вылез на ледник – замучился с этим подъемом страшно. В качестве сюрприза наверху подвела погода, полил дождь, снизу пришел туман, спуск – в молоко, по неизвестному склону. Удовольствие крайне сомнительное. Но дождь зарядил надолго, я решил, что лучше хоть как-нибудь спускаться, чем мокнуть и мерзнуть наверху, повесил веревку на скалах и пошел вниз. Сначала все было неплохо, даже лучше, чем на подъеме, но в один момент я не заметил, что вышел на голые сбросы. Высота метра три-четыре, камни скользкие, упадешь – мало не покажется. Я поискал обход, не нашел, подумал, что таким же способом можно аккуратно по перилам, то есть, по веревке, спускаться дальше. И… то ли поскользнулся, то ли руки подвели, то ли и правда в дождь на такой крутой осыпи делать нечего. В общем, сорвался и улетел в трещину. Длины веревки не хватило, чтобы достать до дна, и я на ней болтался, а узел на системе страховки затягивался, и под нагрузкой развязать его нельзя.
Ринат помолчал, перевел дыхание. Вспоминать ту страшную ночь было отнюдь не так тяжело, как переживать ее: он и вовсе тогда вполне резонно полагал, что до утра не доживет. Повиснув на веревке в воздухе, в узкой и глубокой расселине, он оказался перед выбором: можно было и дальше пытаться развязать двойной узел, который, к тому же, полз под естественной нагрузкой, но для этого требовалось ослабить эту самую нагрузку, а с собственным весом он поделать ничего не мог. Можно было попробовать выбраться, подтягиваясь на руках и тяжело сдвигая вслед за собой туго затянутую страховку, но к концу дня совсем не осталось сил, и на пару метров он, может, и смог бы подняться, но скальные стенки на этом не заканчивались. А еще всегда оставался крайний, третий вариант: рискнуть и срезать веревку.
Это означало падение с неизвестной высоты на неизвестную глубину. Перспектива разбиться о камни в какой-то безымянной дыре под дождем, ему совсем не нравилась, и он сперва отстегнул с системы карабин и сбросил его вниз. Железо глухо звякнуло будто бы совсем не далеко – во всяком случае, не так далеко, как можно было ожидать, и он рискнул. На поясе, на самом маленьком карабине, нащупал легкий, почти невесомый складной нож.
Рука, разумеется, дрогнула – только в мыслях все смельчаки. Нож прошел по наклонной. И веревка оборвалась.
А вот идеально ровно, как брошенный карабин, упасть не удалось: неуклюже перевернувшись, он ударился грудью о камни, сломал пару ребер, зацепился рюкзаком за незаметный в темноте выступ, по всей длине разодрал куртку, проехался всем телом по острым скалам и рухнул прямо в ручей, с трудом осознавая себя живым.
Двигаться было больно и трудно, и многочисленные переломы отрицали все шансы выбраться из трещины самостоятельно. Кое-как он тогда выполз из ручья, забрался на плоские камни и лег ничком, дрожа от холода и резкой, пронизывающей с каждый движением боли. Сколько пролежал – вспомнить не выходило, счет времени он потерял и тратил все силы только на то, чтобы покрепче затягивать перевязки. Вскоре дождь прекратился; во всяком случае, лить как из ведра в его трещину перестало, и появилась надежда на то, что скоро совсем распогодится и на перевале появятся люди.
Однако сразу же после этой почти счастливой мысли Ринат вспомнил, что перевал Хрустальный – далеко не из тех, где можно быстро встретить людей, еще и таких, которые откликнутся на просьбу о помощи. Когда камни немного высохли – пытался выбраться сам, но от травм и потери крови руки слишком ослабли, а вернуться к веревке не получилось бы при всем желании: обрезанный край насмешливо болтался парой метров выше. Спустя несколько часов, совсем обессилевший и успевший трижды проклянуть свою глупую самонадеянность – пойти по незнакомым перевалам без местного проводника-пхади, – Ринат стал кричать, пока не сорвался голос.
Он звал на помощь и на всеобщем, и на салхите, и на своем родном – оросском, но надежда постепенно таяла: в плохую погоду по перевалу никто не ходил. И когда голос сел окончательно, Ринату почудилось, что там, наверху, мелькнула чья-то тень. Он закричал из последних сил, увидел, как дернулась веревка, а потом с каменного карниза свесился старик-пхади в темно-красных национальных одеждах и с оберегом вокруг головы в виде кожаного шнурка с перьями. Смуглый, узкоглазый, с совершенно необыкновенным выражением поистине детского спокойствия и любопытства на приплюснутом загорелом лице, он перегнулся через край и с легким акцентом поинтересовался:
– Ты чего там кричишь?
Сил на объяснения уже совсем не осталось, и Ринат сумел только махнуть рукой и в последний раз позвать на помощь.
Как он оказался наверху – до сих пор ему понять не удалось. Старый горец оказался намного хитрее и ловчее бывалого походника, без посторонней помощи смог спуститься по остатку его веревки и отрезу своей собственной, каким-то образом переделать охотнику страховку и за те же связанные вместе веревки вытащить его из трещины. Он промыл и перевязал все его раны и ссадины, сам наложил шов на самую большую и глубокую, а потом, привязав его к себе, как рюкзак, спустил с перевала и еще несколько дней волок на себе и с неделю выхаживал в своем тихом уединенном жилище. Камлания, если оно и было, Ринат не помнил – да и не запомнил бы при всем желании. Находясь между мирами, на призрачном мосту между жизнью и смертью, человек не помнит ничего – быть может, потому, что из одного мира невозможно ничего принести в другой.
Даши-Батар, старый шаман из Аршата, с тех пор стал его другом. Надежда спастись и выжить была крайне маленькой, а старик-горец сделал невозможное, и Ринат подозревал, что в те часы, когда ему приходилось возиться с ним, израненным и обессиленным, на перевале, шаман не уповал на духов, а делал все сам. Ведь не было ни ритуалов, ни необходимых атрибутов. Были только сильные, надежные руки, немного сноровки и снаряжения, и, конечно, большое желание человека помочь попавшему в беду.
Даши-Батар рассказывал ему об этом неохотно. Ведь далеко не всем по душе, когда их благодарят и хвалят – о многом Ринат догадался сам. Но он думал, что именно благодаря шаману и его простому человеческому поступку понял, что не готов просто так расстаться с чувствами из-за дара, которым то ли наградила, то ли наказала его природа. Добро не стоит денег, но стоит того, чтобы отплатить за него хотя бы благодарностью. И когда Ринат понял, что еще есть шанс сопротивляться дару, стараться вести себя и поступать с другими так же, как делают это люди с чувствами, – он понял также и то, что пойдет на все, лишь бы не превратиться в камень окончательно, лишь бы быть достойным того добра, которое пришло к нему от других.
Элина слушала внимательно и задумчиво вертела в руке темляк трекинговой палки, то надевая его на запястье, то завязывая немыслимым узлом. Ее привычка все время крутить что-нибудь в руках выдавала вечное беспокойство, и Ринат в конце концов накрыл ее нервные ладони одной своей, мягко надел темляк на тонкое, еще не успевшее загореть запястье, и подмигнул.
