Сквозь полуприкрытые веки скользило солнце. Тусклые пыльные лучи золотили ресницы, придавая всему вокруг легкий туман нереальности. И тут же память услужливо подбросила воспоминание: такая же небольшая комната со скошенным потолком, деревянными стенами и умиротворяющими лесными ароматами, только за окном – не горы, а шумный мегаполис, отгороженный от мира той комнаты тишиной и покоем. Ринат чувствовал себя загнанным в клетку, но пришел в эту клетку добровольно. Психолог – последняя попытка удержаться на плаву. Последняя и бесполезная.
Женщина в мягких округлых очках, сама такая же мягкая и плавная, как облако, говорила неожиданно серьезно и строго. Она привыкла разбирать семейные проблемы, но он пришел один, и первым. что она сказала, был вопрос: “А вы уверены, что проблема только в вас?”
Ринат видел в себе одну большую проблему и даже не задумывался о том, что проблема одного – это и беда другого тоже, особенно если эти люди – семья. Тамара обвиняла его в холодности и равнодушии, а он нарочно смотрел драмы, ужасы и до слез смешные и глупые комедии, чтобы хотя бы искусственно научиться вызывать в себе чувства. Правда, они были пресными, суррогатными, лживыми, а потому некомфортными, как уже неживая шкура, из которой змея хочет выбраться во время линьки. Змее в этом плане было проще: человек из собственной оболочки выпрыгнуть не мог.
“Что вы делаете для того, чтобы сохранить или разжечь в себе чувства?”
Он ответил, что смотрит фильмы, читает книги, наблюдает за людьми и пытается им подражать. Ведь нет ничего сложного в том, чтобы сказать о любви, не любя. Или поддержать, не испытывая такой же обиды и горечи. Можно вести себя так, чтобы все думали, что ты нормальный, но ты от этого нормальным не станешь.
“Во всем, что вы пытаетесь делать, чувства лишь транслируются, а не передаются настоящими. Попробуйте описать словами любой цвет для слепого?”
Он честно попытался, подумал, повертел нужные слова и так и эдак, но ничего не выходило. Все казалось неестественным, неправильным.
“Но ведь он не знает, что это. Если я начну сравнивать зеленый с лесом, голубой с небом, фиолетовый – с аметистом, слепой не поймет, он ведь никогда этого не видел”, – Ринат растерялся.
“Вот так и чувства описать словами невозможно, – заметила психолог. – Снимают фильмы, пишут стихи и книги, рисуют картины люди с особым чувственным восприятием мира. У них эти чувства бьют через край так, что у человека не остается выбора, и если он не обратит их в какую-либо форму, не заставит держаться в узде, под контролем, хотя бы так, ему будет очень плохо. Так, как если бы он был стеклянным сосудом, в который резко плеснули кипяток. Вы говорите, что можно поддержать человека, подобрав лишь нужные слова. Это не так. Настоящая любовь – это разделение жизни пополам. Не зря ведь на свадьбах клянутся быть рядом и в горе, и в радости, причем рядом не только физически. Люди, не утратившие чувства, хорошо понимают разницу между игрой и правдой и игру принимают за обман”.
“Но ведь я никого не обманываю. Я просто пытаюсь жить так, чтобы нормальным людям рядом со мной не было больно!”
“Больно будет не из-за вас, – доверительно сказала психолог, положив маленькую теплую ладонь на его крепко сжатые кулаки. – А из-за того, что любви в вашем сосуде останется слишком мало. Одному не хватит сил и терпения, чтобы наполнять его самостоятельно. А вы не сможете наполнить его чистой водой. Соком, чаем, чем угодно. Но жажду утоляет только вода. Так же и чувства – утоляют жажду только искренние”.
“И что же мне делать?” – вздохнул он, поняв, что ничего толком сейчас не изменится.
“Не пытайтесь заменить настоящее суррогатами. Наслаждайтесь тем, что у вас есть, и, может быть, вам удастся сберечь то, что осталось”
Он устало уронил голову на руки.
“Это все равно, что умирающему сказать – наслаждайтесь жизнью”.
“К сожалению, бывают болезни неизлечимые", – негромко ответила психолог, отведя глаза. Ринат заплатил за прием, как полагалось, но больше не приходил: не видел смысла. Единственное, что ему тогда запомнилось – предложение не заменять настоящее подделкой, вымыслом и игрой. И тогда он уехал – уехал туда, где все было предельно настоящим, где не осталось даже привычных, связывающих с прошлой реальностью нитей. Тамара писала ему обыкновенные письма на бумаге, потому что электронную почту и свои социальные сети он заблокировал. Оставил только номер телефона для работы, но в тайге связь ловила мало и редко.
Первое время в Салхитай-Газар ему было по-настоящему хорошо. Непролазная тайга, которую можно было преодолевать, не задумываясь о том, что своими действиями ты кого-то оскорбишь. Величественные, неприступные и прекрасные горы, рядом с которыми маленький и ничтожный забывал обо всем, кроме восхищения и уважения к этой нерукотворной красоте, ему неподвластной. Чужой быт, к которому следовало привыкнуть, чужая культура, которую требовалось изучить, чужие жесткие правила, которые надо было соблюдать, чтобы выжить. Эта жизнь снова была игрой, но от его действий зависел только он сам. Так было проще и намного понятнее, и некоторое время он даже думал, что смог стать счастливым.
Но потом появились Федор и Милана со своей историей, хоть и выдуманной, все равно в чем-то правдивой. О “горном сердце” Ринат знал и без них, и верил, что оно существует, но никогда не пытался до него добраться, а теперь понял, что это шанс. Шанс опровергнуть свой приговор и спасти сотни других таких же, приговоренных, обреченных на вечный обман, прятки, заменители вкуса жизни вместо вкуса настоящего. И теперь, когда за прошлое цепляться не было смысла, имело смысл построить новое будущее – честное и справедливое. Ради этого стоило рискнуть жизнью, ведь такая жизнь, от которой он сбежал, была ему не нужна.
Из полудремы его вырвали легкие, тихие шаги Тамары: покончив со сборами, она тихо вышла, скрипнув дверью. Пролежал он долго: на настенных часах стрелка подбиралась к шести, а за окном яркий и солнечный день потускнел, окрасился в нежный розовый и золотистый, солнце уползло за острые макушки елей, разлапистые кедры, и с далеких снежных вершин сразу же повеяло холодом. Без Тамары комната опустела, притихла. Не в силах отпустить ее даже ненадолго, Ринат поправил сбитый плед на постели и тоже вышел.
Их рюкзаки лежали у порога, привалившись друг к другу ортопедическими спинками, как два усталых путника. Тамара стояла у крыльца, наблюдая за пхади, который был занят своим любимым делом: строгал очередную игрушку – горного козлика с витыми, резными рогами. Его смуглые жилистые руки с любовью выписывали каждый завиток на рогах и шерсти, и Ринат невольно подумал, что для одних жизнь – это игра, а для других, переполненных чувствами, наоборот, игра – это и есть жизнь.
– За ним многие готовы пойти, – сказал Нима, не замечая подошедшего друга. Видно, у них с Тамарой был какой-то разговор. – Семья ювелира Марджани, что водит караваны через Генерала и Деву и перевал Ветреный. Ринат не раз им помогал, и они не откажут ответить добром на добро. Семья Шеху, молодого носильщика. С мая по сентябрь они ходят туда-сюда до Небесного престола и обратно, не знают усталости. Ринат всегда был добр к ним. Много кто пойдет за добрым человеком.
– Это вы обо мне? – усмехнулся Ринат, смутившись от лести. Заговорщики одновременно обернулись.
– О тебе, – улыбнулась Тамара. – Ищем, кто мог бы нам помочь… в случае чего.
– В случае чего?
– По дороге расскажу, – ответила она, выразительно взглянув в сторону дома. Милана, Федор и охотник Рома вытаскивали на крыльцо свои рюкзаки.
– Все хорошее когда-нибудь заканчивается, – заметила Милана, потягиваясь и разминая хрупкие изящные плечи. – Ох, как я не хочу опять ночевать в палатке…
Ринат протянул руку Ниме. Пхади поднялся, широко улыбаясь, взял его ладонь обеими руками, принялся энергично трясти, кивая и улыбаясь все шире, так что его узкоглазое плоское лицо сделалось круглым, похожим на луну.
