«Руахаш».

— Я сплю, — недовольно проворчал оборотень.

«Ты ведь так и не отдал этот комок плоти?»

— Господин, вы это спрашивали часа четыре назад, — Руахаш устало потёр лицо. — Ничего не изменилось.

«А хочешь, чтобы поменялось?» — искушающе протянул Ваирак.

Внутри неприятно, тоскливо засосало. Встрепенулся волк, глухо заворчал и зарычал. Руахаш невольно потянулся к младенцу, принюхиваясь и едва сдерживая животное желание вылизать щенка.

Они его с ума сведут!

«Забери её!» — искусителем зашипел Господин.

— Не говорите ерунды, — поморщился Руахаш. — У неё есть мать, и она точно не согласится…

«У неё нет матери, — оборвал его Ваирак. — Одна не могла ею стать. Вторая не смогла. Но она может смочь, и тогда ты останешься ни с чем».

Волк взволнованно и испуганно завозился, потом обозлился и оскалился. Руахаш сам едва удержался от оскала.

— Что вам от меня надо? — чуть слышно застонал жрец.

Парочка — зверь и Господин — изводили его с самого появления Золотинки. Ладно волк, тот давно хочет и не понимает метаний двуногой половины. Но…

— Господин, вам-то это зачем?

«Достала твоя кислость. Может, став отцом, будешь послаще. Да и какой толк себя изводить? Один раз не получилось, пытайся ещё раз. Ты был молод и легко поддавался чужому влиянию».

Руахаш тяжело вздохнул. Господин тоже не понимал его метаний. Он в целом многое не понимал из жизни смертных. Какими словами объяснить, что если ты один раз стал плохим отцом, буквально отказавшись от своего больного сына, то на второй шанс просто не имеешь никакого морального права? И никакие речи про «чужое влияние» не изменят этого. То, что он оказался слабоволен и труслив, — это его ответственность.

Только в последнее время эти разумные, понятные мысли вызывали сомнения даже у него, Руахаша. Склонив голову набок, мужчина посмотрел на спящую малышку.

В чём-то этот ребёнок был особенным, отличным от других детей, с которыми жрец возился в храме. Он появился в особенное время. Когда его простили, пусть он сам себя и не простил. Но осознание, что сын не таит обиды, принимает его в своём доме и не препятствует общению с внуками, сильно облегчило его оковы. Руахаш продолжал цепляться за них, но волк внутри мечтал о щенках. Ещё и Господин подливал маслица в огонь, потому что ему надоело вечное чувство вины, которое приходилось испытывать, когда он посещал тело своего жреца.

И вот в это время, когда его простили и приняли, когда все вокруг говорят, что стоит попытаться ещё раз, появилась Золотинка. Крохотная беззащитная девочка, от которой отказались так же, как он когда-то от своего Ранхаша. Почти так. Он винил себя в болезни сына и посчитал, что тому будет лучше вдали от него. А мать этой малышки боялась за её жизнь и посчитала, что той будет лучше вдали от неё и родины. Схожесть судеб двух детей тревожила и будоражила, невольно вызывая мысли о втором шансе для него, Руахаша.

«Почему Золотинка? Ты же придумал ей имя».

Придумал. Но опасался, что стоит ему самому дать имя девочке — и обратного пути для него уже не будет.

«Самое время завести ребёнка, — продолжал искушать Ваирак. — Ты холост, наконец свободен от своей курицы. С сыном примирился, с семьёй теснее сошёлся. Слышал, одинокие симпатичные отцы очень привлекательны в глазах смертных женщин».

— Вам бы только о женщинах! — досадливо выдохнул Руахаш.

«Будет у Вотых четвёртая дочь! Ваша волчья семейка с ума сойдёт. Следи только, чтобы не разбаловали. А то вырастет как твоя курица».

Руахаш тихо, угрожающе зарычал. Золотинка умная и сообразительная девочка! Даже в свои неполные четыре месяца она уже многое понимала. Всегда его узнавала, никогда ни с кем путала — хотя попытки предпринимались — и в целом была покладистой малышкой. Капризничала, только когда он оставлял её с другими. Особенно почему-то не любила Шана, который был в ужасе от её истерик.

Она менялась с каждым днём, и изменения завораживали его. Руахаш смотрел, как вытягивается её тельце, меняется цвет глаз с голубого на зелёный, вылезают светлые волосики и вместо них появляются тёмные, и чувствовал острое сожаление, что все эти сокровенные моменты взросления собственного сына прошли мимо него. И он ещё больше привязывался к девочке, желая увидеть, как она будет меняться дальше.

Руахаш осторожно коснулся пальцем лобика, где цвело родимое пятно. За прошедшие дни его цвет смягчился, став блекло-розовым, очертания расползлись, и отметина всё сильнее походила на распустившийся цветок.

«Представь, какую большую семью ты можешь ей подарить, — Господин умел искушать. — Сколько у неё будет дедушек, бабушек, дядюшек и тётушек, которые её избалуют. И свора двоюродных братьев, из-за которых она никогда не выйдет замуж!»

Волку очень нравилось нарисованное будущее.

«Тихо!»

Руахаш напрягся ещё до упреждающего оклика Господина. Он ничего не услышал, не увидел, не почуял, но ощутил разлившуюся в воздухе опасность. Обмяк на подушке, полуприкрыв веки, и нащупал спрятанный в складках одеяла меч.

На подоконник упала тень. Ветер играл тонкими прозрачными занавесями, наполняя спальню свежестью и ароматом влажной земли. Свет волчьего месяца серебристой дорожкой ложился на пол, и в его потоке одиноко кружилась мохнатая ночная бабочка. Незваный гость перетёк в комнату как чёрная вода. Лёг животом на подоконник и скользнул на пол, мягко и бесшумно приземлившись на руки.

Руахаш продолжал наблюдать. Волк внутри замер в напряжении, с холодным расчётом следя за нежданной добычей. Раздался тихий-тихий шорох вынимаемого из ножен кинжала. Лезвие тускло сверкнуло в блеклом ночном свете, и «гость» прыгнул, вскидывая руку с оружием над головой.

Руахаш резко сел, прикрывая собой ребёнка, меч с сочным «вшикс» вошёл в чужое горло снизу, и тело визитёра тут же отлетело в стену от мощного пинка. Выронив кинжал, убийца схватился за шею, захрипел и судорожно засучил ногами, выгибаясь и вытягиваясь. Жрец бросил взгляд в окно, выжидая припоздавших гостей, если они есть. Нападавший затих и обмяк, на помощь так никто и не пришёл.

Схватив слабо вякнувшего ребёнка в охапку вместе с одеялом и подушкой, Руахаш вышел из спальни.

— Господин? — Шан, проходивший мимо в сторону своей комнаты, замер, изумлённо вытаращившись на полуголого главного жреца с окровавленным мечом в одной руке и хныкающим младенцем в другой.

— На территории храма убийцы, — Руахаш осмотрелся, выискивая опасность.

— Опять? — вырвалось у помощника.

За последнюю неделю часовые четыре раза ловили посторонних ночью. Те оказывали рьяное сопротивление, сохранить им жизни не удалось.

— Они проникли в храм, — главный жрец непривычно зло ощерился. — Один покушался на Миа̀ну, — он прижался губами к лобику куксившейся малышки.

— Я подниму братьев, — Шан бегом припустил по коридору.

«Не ворочайся так сильно, — просил господин Наэш, — у снежных сов очень острые когти. Поранишься».

Лирка замерла. Тяжёлое дыхание разрывало грудь, но она уже больше злилась, чем боялась. Птица оказалась очень тяжёлой и раздражающе упорной. Стоило женщине слегка выползти из-под неё, и сов перемещался, чтобы умостить её под собой. Лирка уже вся вспотела, а поясница, к которой прилип пух, чесалась.

В дверном проёме показались запыхавшиеся Онт и Мхян. Глаза у обоих испуганно вытаращены, в руках обнажённые мечи и из одежды только портки. Ханён прыгал за их спинами и зло всхлипывал, уверенный, что дурная птица уже заклевала маму.

Увидев сову, Онт мгновенно замер и вскинул руку, останавливая Мхяна. Лица обоих изумлённо вытянулись.

— Это… кто? — осторожно спросил смотрящий.

Сов медленно повернул голову, нехорошо прищурил жёлтые глаза и упреждающе-грозно заклокотал. Онт отступил за порог и вытеснил Мхяна.

— Сестра, ты там где? — парень присел, высматривая Лирку.