На Литейном — стояла мокрая мартовская ночь, фонари бросали жёлтые круги на снег. Я шёл — медленно, к гостинице. Пешком, без извозчика. Хотел — успеть подумать.

И думал — я следующее. Гольдман — нашёл правильную ноту. Он мне — не предлагает быть «партнёром», не зовёт в подполье. Он — просто видит во мне — нового типа человека, и из любопытства — и из дружбы с Кречетовым — готов мне приоткрыть свою сторону. Это — лучше, чем я надеялся.

И я — впервые с момента приезда в столицу — подумал: может быть, я тут найду — своих.

Не Ленина — нет. Лениными у нас в моей советской памяти — назывались, в общем, разные люди, одни — герои, другие — критикуемые. Я к Ленину — относился сложно. Сложнее, чем к Сталину, к которому относился — однозначно отрицательно, и сложнее, чем к Хрущёву, к которому — положительно. Ленин — был у меня в советском воспитании — основоположник, и это — было бесспорно. Но сейчас, со стороны империи тысяча девятьсот второго года, я — впервые увидел его — не как основоположника, а как одного из двадцати человек, которые в Лондоне в эмиграции пытаются делать одно дело, перессорившись по дороге.

Это было — для меня — новое.

Аудиенция у государя в Гатчине двадцатого марта прошла — лучше, чем я ожидал.

Государь — оказался моложе, чем я по фотографиям представлял, и — гораздо внимательнее. Он был — невысокий, худощавый, с короткой каштановой бородой, в полной сухопутной полковой форме, с орденами. Глаза — серо-голубые, очень спокойные, с длинными ресницами. Лицо — обыкновенное, не царское, без всякой высокомерности или, напротив, харизмы. Я входил в его кабинет — тяжело, я при всей моей советской решительности — был при этой первой встрече с государем взволнован больше, чем при разговоре с Куропаткиным. Это — было невольное.

Государь меня встретил — стоя, у окна. Подошёл, протянул руку. Я её — пожал, поклонился.

— Ваше Императорское Величество.

— Здравствуйте, Николай Иванович. Садитесь.

Мы сели — у небольшого стола, где стоял самовар. Государь сам налил мне чая, без всяких церемоний. Это — было неожиданно.

— Государь.

— Без церемоний, Николай Иванович. У меня к Вам — много вопросов, и я хочу — их Вам задать без формальностей. Согласны?

— Конечно, государь.

И мы — поговорили. Государь — расспросил меня — о Хабаровске (я рассказал), о городе (рассказал), о людях (рассказал — не выдавая своих тонко поставленных каналов), о Маньчжурии (рассказал, сухо, по фактам), о казаках (рассказал — про Чубаря, про школу для девочек в Покровке; государь — слушал особенно внимательно и спросил подробнее), о китайском населении в Благовещенске (рассказал), о Чжаогоу и Редкошапке (рассказал — без утайки, и государь — на этом помолчал, посмотрел в окно, потом сказал тихо: «Это — неизбежно. Я понимаю. Не вините себя, Николай Иванович»). И — о японцах. О японцах я говорил — больше всего, и государь — слушал внимательно, переспрашивал, делал в маленькой записной книжке короткие пометки.

К концу нашего часа с лишним государь — встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Николай Иванович. Я Вас — благодарю.

— Государь.

— У меня сейчас — есть мысль. Может быть — несвоевременная. Я хочу её Вам — сказать.

— Прошу.

— Я думал — предложить Вам — место в правительстве. Большее, чем нынешнее. Я — слышал от Куропаткина, что Вы — отказались бы. Это — Ваше право. Но я хочу — чтоб Вы знали: дверь — открыта. Когда — посчитаете нужным — приходите. Я Вас — приму.

Я встал. Поклонился — глубже, чем обыкновенно.

— Государь. Я благодарю Вас. И — обещаю — что когда придёт время, я приду.

Государь — кивнул. Подошёл, протянул руку. Я её пожал — на этот раз дольше.

— До свидания, Николай Иванович. Помоги Вам Бог.

— И Вам, Государь.

Я вышел.

На пороге кабинета — остановился. Куропаткин стоял — у дальнего окна приёмной, ждал меня. Подошёл.

— Ну как?

— Хорошо, Алексей Николаевич. Очень хорошо.

— Я по Вашему лицу вижу. Идёмте.

Мы вышли.

Особое совещание двадцать второго марта — прошло — тяжело. Я там видел — всех. Куропаткин — рядом со мной. Витте — с другой стороны стола. Ламсдорф — рядом с Витте. Алексеев — в полной адмиральской форме, с холодным лицом, с усами по-нерусски подстриженными. И — Безобразов с Абазой. Безобразов — крупный, грузный, с седой гривой, с громким голосом. Абаза — наоборот, невысокий, тонкий, в строгом синем сюртуке.

Совещание шло — три часа. Я в нём — выступил один раз, на полчаса. Изложил позицию по округу, по Маньчжурии, по Корее. Безобразов — пытался меня прервать дважды. Государь меня — поддержал, не лично, через Куропаткина. Витте — выступил вслед за мной, ещё жёстче. Ламсдорф — поддержал. Алексеев — отмалчивался, его позиция была — сложная, и он, видимо, не хотел показывать себя ни на чьей стороне до решения государя.

К концу совещания решения — принято не было. Это, в общем, был — обыкновенный исход при таких равновесиях. Решение — перенесли, для дальнейшего обсуждения.

Я вышел — уставшим, но довольным. Мы — не выиграли. Но — мы и не проиграли. Безобразов — не получил санкции на свои охранные части. Это, на ближайшие месяцы, — наша победа.

К Гольдману я съездил ещё дважды — двадцать пятого и тридцатого марта. Он мне — назвал имена. Несколько фамилий, несколько адресов, несколько краеугольных принципов. Я записал — в свой особый дневник, не в служебный. Я с этими людьми — пока не встречался. Но — получил карту.

Это — было всё, что мне в эту поездку нужно.

Пятого апреля я отбыл из Петербурга. Государь — на прощание — прислал мне через Куропаткина — особое письмо, которое я открыл уже в поезде. В нём была — короткая приписка от руки:

«Николай Иванович. Берегите себя. Россия Вас будет нуждаться. Н.»

Я положил письмо в нагрудный карман, рядом с паспортом и тетрадью.

И — поехал домой.

В Хабаровск.

В Хабаровск я вернулся в середине апреля.

Дорога обратно была легче дороги туда. Я ехал — с лёгким сердцем, по мере того, как поезд шёл к востоку. Каждая верста приближала меня домой, и это было в точном смысле слова: домой. Я уже даже не отмечал это с удивлением. У меня — был дом. У меня там — был мой кабинет, мой лев, моя Феодосия Сергеевна с её гречневой кашей и медовыми пряничками, моя тёплая прихожая с шинелью на гвозде. У меня там — был Соломин. И — Селиванов. И — Артемий, который меня встретит на вокзале с белой горячей рукой, помашет в воздухе, как будто я прибыл из-за океана, а не из Петербурга.

В купе у меня — Северцов. Он за месяц дороги заметно посветлел, отдохнул, выглядел бодрее. И в этом обратном пути — спокойнее. Он, я заметил, в Петербурге успел повидать — кого-то из своих орловских товарищей по корпусу, и эта встреча — его, видимо, освежила.

На пятый день обратной дороги, где-то под Иркутском, мы с ним сидели в купе вечером, и он мне сказал — не глядя в глаза, как у него обыкновенно бывало в важные моменты:

— Николай Иванович. Я с собой взял — те две тетради, что у меня были.

— Да, я помню.

— Я их за дорогу сюда — перечитал. И многое — записал заново, потому что в первый раз — я сам себя не понимал. А сейчас — понял.

— Что — поняли, Сергей Андреевич?

Северцов помолчал. Потом сказал — тихо:

— Я понял, что я с Вами — навсегда. Что я — буду при Вас, пока Вы будете в крае. И — после. Если Вы — переедете в Петербург, — я перееду с Вами. Если Вы — отойдёте от службы, — я тоже найду способ быть рядом. Я Вам — не нужен на службе как адъютант, у Вас есть Будберг, есть Селиванов, есть кто угодно. Но как — свидетель — я Вам, по-моему, нужен. И — мне самому это нужно.

Я долго смотрел в окно. За окном уже пошли — байкальские пейзажи, низкие горы, долгие тёмные хвойные леса, частые туннели.

— Сергей Андреевич, — сказал я наконец. — Это для меня — самое тёплое, что я за эту поездку услышал.