— Новенькое, — согласился Строганов, и в его голосе мелькнула лёгкая, тщательно сдержанная задумчивость. — В Московском полисе родился новый род. Дикий барон в Диких землях, кристалл взял, баронство застолбил. Фамилия, из чёрной секции книги. Орловы.

Турчанинов на мгновение замер — а потом не выдержал и фыркнул, как фыркают, когда услышат что-то почти неприличное по своей нелепости.

— Орловы, — повторил он, посмаковав слово. — Ещё один проклятый. Господи, у этих столичных так мало развлечений, что у них что ни год — то новый «барон-однодневка» из чёрной секции. Сколько он там протянет, ваш Орлов? Неделю? Полторы? — Он пододвинул рюмку хозяину, который тут же её снова наполнил, отпил и уже спокойнее добавил: — Чёрные фамилии долго не живут, Николай Алексеевич, вы это знаете не хуже меня. Так что не понимаю — мы-то здесь причём?

Строганов не ответил. Вместо этого он медленно, выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда тонкую, неприметную папку из плотной бумаги имперского образца, и так же спокойно положил её перед гостем.

— Открой, Алексей Фёдорович.

Турчанинов посмотрел на папку как человек, который привык к тому, что за бумажками этот старик просто так не лезет. Чуть помедлил. Потом всё-таки протянул руку, развязал тонкие тесёмки и откинул обложку.

И с первой же страницы, там, где у имперских личных дел всегда положено быть фотографии, на него смотрело лицо молодого мужчины. Голубые глаза, русые волосы, спокойное, чуть усталое выражение, в котором не было ничего особенного. Снимок был свежий, сделан явно недавно, при хорошем свете, на казённой аппаратуре имперских скаутов, и лицо на нём, даже сквозь годы, даже сквозь следы какой-то новой, чужой жизни, оставалось узнаваемым.

Турчанинов даже не выругался, не побледнел, не выронил рюмку и не вскочил с кресла, он всё же был князем с крепкими нервами, хорошей закалкой и годным воспитанием. Он просто очень медленно поставил рюмку на стол, очень аккуратно положил поверх фотографии раскрытую ладонь, словно проверяя, не растает ли карточка, и поднял на Строганова взгляд, в котором не было ни капли той ленивой барской иронии, с которой он входил в кабинет.

— Николай Алексеевич, — сказал он тихо. — Нам докладывали, что он мёртв.

— Докладывали, — кивнул Строганов так буднично, как будто речь шла о погоде. — И докладывали, между прочим, люди, в чьих словах ранее не было сомнений. Но теперь, Алексей Фёдорович, у меня к ним появились вопросы. Большие вопросы! — он чуть склонил голову набок и добавил почти ласково: — Или они нам наврали, или специально промолчали. И, признаться, я пока не знаю, какой из этих двух вариантов мне нравится меньше.

— Где, — тихо спросил Турчанинов. — Где он всплыл?

— А вот в этом и вся прелесть истории, — позволил себе усмехнуться Строганов. — В Московском полисе. Не где-нибудь у нас под боком, не в восточных пределах, не в каком-нибудь приграничном баронстве, и даже не у гордых горцев. Он в столице. Как он туда добрался, и не прокололся, ума не приложу. Но факт остается фактом: он там. И он, Алексей Фёдорович, теперь не просто живой. Он там, в Московском полисе, имперский барон. С грамотой, с кристаллом, с фамилией.

Турчанинов медленно убрал руку с фотографии. Под его пальцами на бумаге осталось чуть заметное влажное пятно.

— Тогда, — сказал он, и в голосе его впервые за весь разговор зазвенело то, что плохо сочеталось с придворным этикетом, — позвольте, Николай Алексеевич. Позвольте вопрос решить окончательно. Раз уж кто-то однажды его не дорешал. У меня есть люди, у меня есть каналы, и я, в отличие от наших столичных соседей, в этих делах не мальчик. Сделаем чисто, без следов, и в этот раз — наверняка.

Строганов посмотрел на него очень спокойно. Так спокойно, что Турчанинов осёкся уже на середине последнего слова.

— Алексей Фёдорович, — сказал старший. — Учить меня, как такие вещи делаются не засветившись, не надо. Я, поверь, и без тебя знаю, как они делаются. Но боюсь, что мы можем просто этого не успеть.

— Почему? — нахмурился князь. — Почему не успеть? Я, в общем-то, только что с вылазки, мог что-то пропустить, но не настолько же, чтобы…

— Ты, Алексей Фёдорович, действительно немного пропустил, — мягко перебил его Строганов и, помедлив, добавил с той самой полуулыбкой, по которой в Уральском полисе давно научились безошибочно понимать, когда дело остановится действительно серьёзным. — Завтра в полдень над нами будет тень.

Турчанинов поднял брови.

— Небесный город, — пояснил Строганов. — Прибывает к нам. Завтра. Государь собирает высшую знать.

В кабинете на несколько секунд стало совсем тихо. С улицы донёсся низкий гудок дальнего цеха, длинный и протяжный, где-то на «Северной-два» закрывали смену. Турчанинов молча посмотрел на грамоту в рамке, потом на папку под своей рукой, потом снова на старика напротив.

— Думаете, — спросил он наконец очень осторожно, — это из-за Орлова?

— Очень в этом сомневаюсь, — медленно ответил Строганов. — Государю при всех его странностях, до диких баронов, поверь, дела примерно столько же, сколько мне до того, как твоим многочисленным любовницам сегодня спалось. У него своя игра, и в этой игре наш мальчик с фотокарточки — пока что фигура слишком мелкая, чтобы из-за неё трогать с места целый остров. Но, — он чуть поднял палец, — лишняя информация нам не помешает. Завтра ты будешь стоять рядом со мной в Зале, и я очень тебя прошу, Алексей Фёдорович: веди себя, как ты умеешь, когда тебя об этом просят. Скучно, и нагло, согласно своей репутации повесы и бесстрашного воина. Никаких лишних взглядов, никаких лишних вопросов, никакой этой твоей юношеской страсти к внезапным решениям. Понял меня?

— Понял, Николай Алексеевич, — без улыбки ответил Турчанинов.

— Вот и хорошо. — Строганов потянулся, аккуратно закрыл папку, мягко обернул её обратно тесёмками. — А с этим, — он постучал указательным пальцем по обложке, — мы разберёмся отдельно. Без лишнего шума. И без той поспешности, с которой мы разбирались в прошлый раз. Уж очень мне не хочется, наступать на те же грабли, на которые наступили однажды наши… доверенные лица.

Турчанинов кивнул и поднялся. Уже у двери он обернулся.

— Открыто на барона, — произнёс он тихо, как бы пробуя слова на вкус, — нам, конечно, идти нельзя.

— Нельзя, — согласился Строганов, не поднимая глаз. — Так что ты, Алексей Фёдорович, иди. Помойся. Поспи. Посети своих скучающих барышень. А завтра — улыбайся. Очень благожелательно улыбайся. И всё у нас с тобой будет хорошо.

Дверь за молодым князем мягко закрылась. Николай Алексеевич ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на закрытую папку перед собой, а потом поднял взгляд на свою старую грамоту в рамке. И в первый раз за этот вечер на его сухом обветренном лице мелькнуло что-то очень похожее на досаду.

— Живой, значит, — тихо произнёс он в пустоту кабинета. — Ну-ну…

За окном дальняя домна выдохнула в небо длинный сноп искр, и красный отсвет короткой волной прошёл по малахитовой кромке стола. В Уральском полисе наступил вечер…

— Полноценное сотрудничество с моим народом может сказаться на вашей репутации, ваше благородие, — когда мы сели в головную машину, произнёс Аслан.

— На днях я был в Московском полисе, где получил фамилию, — отозвался я.

На другой стороне защитного купола возникла дорожка из кристаллической связи, которая указывала нужное направление. Я создал точку прохода для чужих машин, но всё равно решил поставить на каждую из них метки. Просто на всякий случай.

— После этого знаменательного события, любые слухи хуже уже не сделают. К тому, пока о полноценном сотрудничестве речи не идёт. Просто разовая акция.

— Какого плана акция? — внимательно посмотрел на меня душан.

Судя по всему, аристократия Российской империи по полной пользовалась сложным положением Кавказского мегаполиса. Не удивлюсь, если душанам предлагали самые мерзкие задания, на которые даже отбросы вроде Пескаря не соглашались.