— Помню, — медленно произнёс Космачёв. — Я как раз тогда подумал, что это либо клиника, либо что-то очень странное.

— Я думаю, второе, — мягко сказал Болотов. — Но это пока неважно. Важно другое: такому человеку нельзя предлагать опеку или, не дай Император, вассальство. Он опеку отвергнет, причём вежливо, но отвергнет твёрдо. С ним надо иначе.

— Как иначе?

— Дать Фёдору Григорьевичу возможность ударить первым. По-настоящему первым. Грубо, нарушив закон, как угодно, лишь бы это было видно всему совету. И когда Фёдор Григорьевич ударит, на этот удар должен оказаться готов ответ. Юридический будет у меня. Силовой нужно будет подготовить тебе. А у мальчика… Что ж, у него появится повод обратиться за поддержкой, причём так, чтобы не потерять лицо. Если выживет.

Космачёв задумчиво смотрел на свою рюмку.

— То есть ты хочешь, чтобы он сам подставился под удар? — медленно произнёс он.

— Я хочу, чтобы он продолжал делать ровно то, что делает, — поправил Болотов. — Этот мальчик и без нас раздражает Фёдора Григорьевича одним фактом своего существования. Его не нужно подталкивать. Его просто нужно не трогать и не мешать. Овчинниковы уже сами вышли на прямую дорогу к нарушению. Это ускоренное взыскание через банк, набор наёмников, давление на бывших союзников Строгина и где-то на этой дороге, я тебе обещаю, Фёдор Григорьевич себе позволит лишнее. У него сейчас нет другого выхода: либо он успевает раздавить мальчика до следующего совета, либо мальчик начинает восстанавливаться, и тогда у Фёдора Григорьевича на руках остаются только бесполезные бумажки, которые я уже частично достал, а остальные достанет твой человек.

— И тогда мы вступим в игру, — закончил за него Космачёв.

— И тогда мы вступим в игру, — спокойно подтвердил Болотов.

Некоторое время оба молчали. Космачёв медленно крутил в пальцах пустую рюмку, и в её гранях бегали отблески от настольной лампы.

— Ты понимаешь, Александр Игоревич, — наконец произнёс он, — что в этой схеме мальчика мы используем как наживку.

— Понимаю, — без всяких интонаций ответил Болотов. — И ты тоже понимаешь, что иначе нам Овчинникова из совета не вынести. Нас семеро в этом полисе, и кристаллов класса А тоже семь. Полис не растёт. Стены давно стоят там, где стоят, и никуда они уже не сдвинутся. Расти можно только за счёт соседа и каждый из нас это знает с детства. Овчинниковы это поняли первыми и начали действовать раньше остальных. А ты хочешь, чтобы единственный род, который сейчас реально мешает Фёдору Григорьевичу занять кресло первого среди равных, остался в стороне из соображений приличия?

— Я этого не хочу, — спокойно произнёс Космачёв. — Я просто хочу, чтобы мы оба назвали вещи своими именами. Если из мальчика что-то получится, то отлично, он будет нам должен. Если не получится, то мы заберём кристалл и часть его территории. Поделимся остальным с Лазаревыми, чтобы заодно купить старика на ближайший совет. И Фёдор Григорьевич останется при своих долгах перед казначейством. Без кристалла и без артефактов, с обозлёнными вассалами и испорченной репутацией.

— И с Покровским, который начнёт оглядываться, — мягко добавил Болотов.

— И с Покровским, — кивнул Космачёв. — Ты ведь видел, как он сегодня на совете отыграл за Овчинниковых? Очень хорошо отыграл. Аккуратно, не подставился, но всем дал понять, чью сторону держит. У Сергея Алексеевича своя голова, и она ему пока подсказывает держаться Фёдора Григорьевича. Но если Фёдор Григорьевич ослабнет, Сергей Алексеевич начнёт думать. А когда Покровский начинает думать, это всегда заканчивается одинаково: он бросает проигравшего на произвол судьбы

Болотов чуть наклонил голову, признавая точность формулировки.

— Лазарев в тот же день ляжет под того, кто больше предложит, — продолжил Космачёв. — Старик уже еле дышит, ему просто нужно дотянуть род до внука, а как именно — ему всё равно. Горюнов сделает вид, что всю жизнь был против Овчинниковых, и в чём-то он будет даже искренен. А мелкие наши, в совете и за его пределами… Ты ведь видишь, что в Сером городе уже начинается?

— Вижу, — спокойно ответил тот. — Вассалы Овчинниковых третий день нервничают. Двое из них в этом самом клубе на прошлой неделе сидели с моим племянником и аккуратно интересовались, нельзя ли «как-нибудь обозначить нейтралитет». Я поручил племяннику пока не отвечать ничего конкретного. Пусть понервничают.

— Правильно, — кивнул Космачёв. — Чем дольше они сидят и переживают, тем сговорчивей будут потом.

Болотов медленно потянулся к графину, налил себе на этот раз совсем немного, жидкость едва прикрыла дно, и поднял рюмку.

— За мальчика, — произнёс он. — Чтобы он подольше пожил. Желательно, до следующего совета.

Космачёв коротко усмехнулся, поднял свою рюмку и тоже не стал произносить ничего лишнего. Они выпили молча, и это означало, что двое старых людей в тихой комнате согласились между собой, что юного барона Орлова, который ещё не знал ни о липовых контрактах, ни о купленном долге Горюнова, ни о наёмниках в Чёрном городе, ни о новой бумаге с печатью Овчинниковых на столе у Андрея Николаевича, придётся ещё какое-то время держать в живых. Пусть и не ради него самого.

За окном служка вернулся во двор и снова взялся за метлу…

Московский полис.

Чёрный город.

Улица Сталеваров 11

Пауза затягивалась. Главарь бандитов смотрел на меня с такой смесью эмоций, что их сложно было разобрать. Часть бандитов на втором этаже здания уже начала нервничать. Кто-то косился на своего лидера, а кто-то начал вполголоса обсуждать ситуацию.

— Так не пойдёт… — попытался отказаться Сиятельный. — Мы так не договаривались, барон!

— Мы вообще никак не договаривались, — жёстко ответил я. Краем глаза заметил, как вздрогнула от моего тона Елизавета. — Ты, почему-то, решил, что можешь взять в заложники людей баронессы Строгиной и требовать плату за свой мерзкий поступок. Читай!

— Нет! — зло ответил главарь бандитов. Вот только злость эта была бессильной и это понимали все, включая подручных Сиятельного. — Я не буду этого делать!

— Тогда верни расписку, и мы уйдём, — невозмутимо произнёс я. — Это второй из возможных для тебя вариантов.

— Шеф… — негромко произнёс один из охранников главаря. — Если ты не хочешь, то я могу. Я умею!

— Заткнись, Батон, — резко ответил Сиятельный и, зло скомкав бумажку, вернул её мне. — Проваливайте с этой улицы. Если кто-то из этих бродяг задержится, то его уже не спасёт даже моя защита!

— Что за дела, шеф? — спросил кто-то из головорезов через разбитое окно второго этажа. — А как же бабло?

— Ты жить хочешь, Гнус? — поднял взгляд на подручного Сиятельный и тот активно закивал. — Вот и заткнись. Уходим!

Люди с оружием начали исчезать из окон, а сам Сиятельный развернулся и пошёл в сторону выбитой двери в здание. Он на ходу что-то ворчал и хватался за амулет, висевший на шее. Мастер и все остальные потрясённо следили за происходящим и явно боялись разрушить странную договорённость лишним движением или словом.

— Уходим, — повторил я слова предводителя бандитов. — Елизавета Дмитриевна, скажите своим людям, чтобы следовали за нашей машиной. Попробуем найти транспорт, чтобы доставить их к вашему имению.

— Д-да-да, господин барон… — торопливо ответила девушка. — Конечно же. Пётр Егорович! Выводите людей!

Ко мне подошёл крупный мужик, лицо которого на две трети было покрыто синяками. Но глаза старосты сверкали упрямством и решительностью. Он пару мгновений всматривался в моё лицо, а потом коротко поклонился и направился к своим людям.

— Слышали, что его благородие сказал⁈ — зычно проревел Пётр Егорович. — Двинули в сторону ворот из города! Детей на руки, баб в середину. Ходу!

— Ему бы армией командовать, — хмыкнул Мастер. — А не в поле пахать.

— Он и командовал, — негромко ответила Лиза. — Ещё когда отец только бароном стал, Пётр Егорович с ним вместе служил. Но потом на земле осел.