Отстранившись от кроватки, Риш замер, уставившись на сиделку. Тот ответил спокойным ровным взглядом.

— Господину угодно, чтобы я ушёл?

Помолчав почти минуту, Узээриш с трудом ответил:

— Нет.

Присутствие незнакомца его злило, но он боялся, что не сможет защитить брата и сестру в одиночку.

Неприятное, сколькое чувство уязвимости и бессилия.

Осторожно опустившись на постель, Риш обернулся вокруг брата и замер, прислушиваясь к тихому внутреннему уханью совы. Истерзанный зверь радовался присутствию птенцов.

Дверь не скрипнула, но Риш мгновенно вскинулся и неподвижным взглядом уставился на вход. Там замер домоправитель семьи Вотый, господин Фоший.

— Простите, господин, мы ненадолго, просто…

— Вон, — жутковато прошипел хайнес.

— Сейчас, — оборотень покладисто улыбнулся и посторонился, пропуская внутрь парочку лакеев, тащивших большое, им по плечи, гнездо.

Риш было вскочил, но брат захныкал во сне, и, пока хайнес разрывался между желанием утешить Зиша и разорвать незваных гостей, «гости» торопливо установили гнездо и ретировались.

В комнате опять повисла тишина, нарушаемая лишь дыханием и треском поленьев в камине. Зиш больше не хныкал, сестричка спокойно спала, а сиделка-оборотень благоразумно притворялся спящим.

Риш смотрел и не мог оторвать глаз от принесённого гнезда.

— Остолоп! — Фоший от души, аж голова мотнулась, отвесил оплеуху подчинённому. — Хоть у кого-то из вас хоть какое-то соображение работает? Хотя бы иногда⁈

— Да он страшенный такой, — лакей обиженно потёр затылок. — Вот я впопыхах и оставил, как привесил, на боку. Может, и боги с ним? Там масла-то на донышке…

— Гнездо из сухого дерева! А если займётся?

Тяжело дыша от негодования, Фоший перевёл взгляд на дверь и пожевал губами, решаясь. Нет, оставлять зажжённый фонарь висеть прямо на гнезде не дело. А вдруг боги на что-то разгневались на всю правящую семью и воспользуются этой крохотной возможностью, которую им по недогляду оставили?

Решившись, Фоший осторожно приоткрыл двери и заглянул внутрь.

— Прошу прощени… — растягиваемая улыбка так и замерла на губах.

На полу в луже растёкшегося масла валялся разбитый фонарь.

Но не он заставил домоправителя замолчать.

На краю гнезда сидела огромная снежная сова и сосредоточенно чистила пёрышки на груди. По крайней мере так казалось со спины. Птица медленно повернула голову — Фоший увидел в её клюве белые перья, — а затем с настораживающей неспешностью развернулась полностью, переступая лапами по сучковатому краю гнезда.

На груди розовело выщипанное пятно размером с мужскую ладонь.

— Простите, — Фоший торопливо закрыл дверь и озадаченно перевёл дыхание. — Ну ладно, пусть обживается.

Ранхаш вернулся к Майяри сразу после того, как побывал у госпожи Лийриши и постоял у двери в покои господина Иерхарида: туда никого не пускали. Но нашёл возлюбленную в постели отца, трогательно свернувшуюся калачиком у него под боком. И задавил все встревоженные мысли, все страхи, все горькие чувства. Если ему опять станет плохо и он вновь выкачает из отца магию, то вряд ли тому это поможет на пути выздоровления.

Для Ранхаша стало неожиданностью, что отец серьёзно ранен. Он узнал об этом, уже добравшись до дома прадеда. И облегчение от встречи с Майяри сменилось тревожным ожиданием.

Присев на постель, мужчина склонился и поцеловал девушку в голову. Ласково погладил её по волосам (растрёпанная такая, надо бы причесать), поправил слегка задравшийся край сорочки и, поднявшись, принёс второе одеяло и укрыл им девушку.

В гостиной раздались тихие голоса, и Ранхаш узнал прадеда и прабабку. Дверь осторожно отворилась.

Бабушка Жадала неслышно прошла внутрь и, склонившись над Шидаем, с материнским беспокойством потрогала его лицо.

— Жар вроде бы проходит, — с сомнением протянула она и, нервно улыбнувшись Ранхашу, с удивлением уставилась на девушку под боком лекарям. — Ранхаш, твоя невеста…

— Ей здесь спокойнее.

Бабушка в замешательстве выпрямилась и переплела пальцы между собой. За прошедшие сутки произошло столько событий, которые легли на душу беспокойством за близких, что мысли почтенной госпожи путались. В обычное время она бы порадовалась, что наконец познакомилась с возлюбленной Ранхаша. Но сейчас не утихшая тревога терзала её, и она запереживала по пустому, в сущности, поводу:

— Ох, а правильно, что мы разместили их до свадьбы в одних покоях…

— Жадала, — Шерех закатил глаза, но договорить не успел.

Шидай, не открывая глаз, с трудом разлепил губы и утешил женщину:

— Не переживайте, госпожа. Майяри сейчас больна и слаба и даже если нападёт на Ранхаша, он сможет отбиться.

Шерех фыркнул от смеха, и напряжённая атмосфера заметно разрядилась.

— Я смотрю, тебе уже совсем хорошо, — голос госпожи Жадалы посуровел.

— С моими детишками нужно вставать на ноги очень быстро, пока они не добили, — вяло отшутился лекарь.

Ранхаш почувствовал себя виноватым и легонько сжал руку отца.

— Как госпожа Лирка? — поинтересовался он у деда.

За всеми делами и хлопотами он совершенно забыл про медведицу.

— Прекрасно, — отозвался дед. — Она разломала кровать, обрушила балдахин и соорудила себе очаровательную берлогу. Чувствует себя как дома. Даже попыталась утащить одного из наших лакеев к себе, как мы подозреваем, в качестве провианта, но его удалось обменять на баранью ногу. Сейчас отдыхает. Тебе бы тоже не мешало поспать.

Ранхаш с нежностью погладил Майяри по волосам. Он бы с большим удовольствием вытянулся рядом с её тёплым телом, заключил в объятия и забылся сном. Но дела, многочисленные дела ждали его внимания. В городе всё ещё было опасно, а случившееся требовало объяснений. Может быть, разгневанный Узээриш и снимет его с должности главы сыска, но пока он этого не сделал. К тому же…

Ранхаш опять наклонился и поцеловал Майяри в затылок.

Ему есть ради кого стараться и наводить порядок в Жаанидые. Приносить в него мир и покой. Вернуть всё на круги своя.

Раздался звон разбиваемого стекла, и что-то грохнулось на пол в гостиной. Шерех тут же приоткрыл дверь и осторожно выглянул. До чуткого слуха оборотней донеслись приглушённые голоса из парка.

— Зачем долбить с такой силой, придурок⁈

— Эй, у меня рука больная, она не слушается! — огрызнулись в ответ.

— Нас теперь вытурят отсюда!

— Да и Тёмные с ними! Майяри!!! — завопили снаружи.

Девушка вздрогнула, а Ранхаш с досадой подумал, что привычная жизнь уже возвращается на свои круги.

В воздухе разливался свежепряный запах распустивших листьев. Деревья стояли в лёгком мареве клейкой зелени, а в переплетении ветвей, шатром укрывающих город, радостно ворошились птицы. Откуда-то ветер принёс сладкий цветочный аромат. Майяри принюхалась. Цветёт уже что-то…

Весне были безразличны горести, постигшие Жаанидый. Смута терзала его сутки — сутки, показавшиеся вечностью! — а отголоски ходили по улицам ещё неделю, и только недавно городская жизнь начала возвращаться в прежнее, пусть и слегка подправленное русло. Дома отстраивались, ремонтировались; улицы очистились и от грязи, и от бандитов, но город продолжали обходить усиленные военными отряды городской стражи; убитых похоронили и оплакали, а госпитали постепенно начали пустеть. По-прежнему тесно было только в тюрьме, но и оттуда на погребальные костры каждую ночь выносили тела.

На территории дома старого консера весна ощущалась гораздо сильнее: всюду звенел детский смех. Усадьба стала крепостью, в которую во время мятежа свезли почти всех женщин и детей рода Вотый, а также некоторых знакомых и слуг, которые были в городе. Надо ли говорить, что дом чуть ли не трещал по швам? Заняты были даже конюшни и погреба, а относительная тишина царила только на самом верхнем этаже, где в просторных комнатах мирно спали больные. Сюда шумных детей не пускали. По крайней мере Майяри знала, что на «их» этаже есть только двое малышей: юные хайрен и хайрени. Но они вели себя очень тихо. Зиша даже ни разу не удалось выманить погулять. Он не хотел выходить без брата, а брат…