Грибский молчал. Я продолжил.

— И моя позиция тут — простая. Мы их не трогаем. Вообще. Никаких распоряжений по ним — никаких выселений, никаких облав, никаких сборов в одно место для удобства учёта, никаких казачьих патрулей по их кварталу под предлогом охраны. Никаких. Если у нас в городе будет паника, и казачьи или стрелковые части начнут проявлять самостоятельность по отношению к китайскому населению — мы их останавливаем. Лично. Я лично.

Грибский смотрел на меня. И — впервые за всю встречу — у него на лице мелькнуло что-то — не возмущение, не несогласие, а — сомнение. Реальное. Усталое.

— Ваше высокопревосходительство. Я Вашу позицию помню. Я её принял. И я её сейчас не оспариваю. Но позвольте мне сказать одно. У меня в городе — настроения. Среди казаков, среди стрелков, среди простых жителей. Все слышали про Пекин, про осаждённые посольства. У нас есть китайцы в городе — много. И в каждом из них — обыватели уже видят возможного боксёра, который ночью полезет с ножом. Это — настроение. Я с ним не борюсь — оно есть, и оно не моё. Но если — а я подчёркиваю, если — у нас в городе случится, не дай Бог, перестрелка с того берега, и в самой Благовещенской толпе пойдёт молва, что китайцы в городе — пятая колонна, — я не уверен, что смогу удержать казаков. Я их знаю двенадцать лет. Они в первом гневе — могут пойти сами. И тогда мои или Ваши приказы их не остановят. И тогда у нас будет — резня. И виноваты в ней — будем мы оба. С Вашей подписью, ваше высокопревосходительство.

Я выслушал. Он говорил — не от имени собственной готовности к резне. Он говорил — от имени человека, который видит, что его инструменты в деле могут оказаться не тем инструментом, которому он отдавал приказы. Это, по совести, было — серьёзное предупреждение, и я ему был — благодарен, что Грибский его сделал.

Он ждал моего ответа.

Я подумал минуту.

— Константин Николаевич. Спасибо за прямоту. У меня к Вам встречное предложение. Если у Вас есть основания опасаться, что в случае перестрелки с того берега самостоятельность казаков может выйти за пределы Ваших и моих приказов, — давайте мы это самостоятельность лишим почвы заблаговременно.

— Каким способом, ваше высокопревосходительство?

— Способ один. Если положение в городе обострится и появится реальная вероятность перестрелки — мы китайцев из самого города вывозим. Не «выгоняем», не «выселяем». Под охраной, под нашим присмотром, с обыкновенным имуществом, — переправляем за городскую черту, в специально подготовленный лагерь, на расстоянии в две-три версты от города, на нашей территории. Там мы их размещаем, кормим, охраняем — от обывателей, от казаков, от всего возможного. Когда положение успокоится — пускаем обратно. Нанесённый им ущерб — компенсируем из казны.

Я выдержал паузу.

— Это — не выселение. Это — эвакуация. По нашей инициативе, не по их вине, для их же безопасности. И — это решение принимаем мы вместе, и под моей подписью. Я Вас от ответственности избавлю целиком. Вы только подпишете моё распоряжение об обыкновенной хозяйственной операции — переезд жителей в лагерь, охраняемый военной силой. А сама эвакуация — будет проводиться войсками под моим командованием.

Грибский молчал минуту.

— Ваше высокопревосходительство. Это — другое. Это — приемлемо. И — простите за прямоту — это даже выглядит лучше, чем то, на что я бы решился сам, если бы пришлось.

— Спасибо, Константин Николаевич.

— Если позволите. Распоряжение об эвакуации — кто отдаёт? Я как военный губернатор?

— Нет, Константин Николаевич. Я. Лично. На бланке «приамурский генерал-губернатор», моей подписью, через мою канцелярию. Вы — соисполнитель. Это — вне Вашей формальной ответственности.

Грибский кивнул.

— Хорошо.

Он помолчал. Потом — впервые с моего приезда — улыбнулся. Скупо, углами рта, как Селиванов.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я Вас за последний месяц — переоценил.

— Приятно слышать.

— Я думал, Вы — приехали меня контролировать. А Вы — приехали мне помочь. Это разное.

— Я приехал работать, Константин Николаевич. Мы с Вами в одном деле.

— В одном, ваше высокопревосходительство.

Мы пожали друг другу руки. На этот раз — крепче, чем три недели назад.

Я вышел в гостиную. Зарубин стоял у окна, смотрел на улицу.

— Михаил Иванович.

Он обернулся.

— Едем смотреть место для лагеря. Сейчас, с фонарём. Я Вам всё объясню по дороге.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге я Зарубину рассказал — про эвакуацию, про условия, про роль казачьего наряда, про моё личное участие в день, если день настанет. Зарубин слушал. К концу моего рассказа он сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Это — большая работа. Лагерь — это две тысячи саженей колючей проволоки, которой у нас в крае нет. Это — двадцать палаток, которых у меня в полку нет. Это — кухня на четыре тысячи человек, которой у нас в природе нет. Это — суточный наряд в двести штыков. Это — медицинский отряд. Это — водовоз. Это — отхожие места. Это — подвоз дров.

— Михаил Иванович. Я об этом думал. Колючую проволоку и палатки я заказал из Хабаровска и Владивостока ещё неделю назад, по тревожным донесениям. Они в Благовещенск идут — будут к восемнадцатому июня, в худшем случае к двадцатому. Кухню развернёт интендантство, я на это нынче же отдам приказ Якимову. Наряд — Вы. Медицинский отряд — Кречетов в Хабаровске уже знает, готовит на два варианта: либо в Хабаровск, либо в Благовещенск. Я ему телеграфирую — и он у меня послезавтра здесь, со своим оборудованием.

— Ваше высокопревосходительство…

— Что, Михаил Иванович?

— Простите. Вы это — не вчера придумали.

— Не вчера, Михаил Иванович. Это в моих расчётах с самого мая. Я только не хотел про это говорить, пока Грибский не подписал.

Зарубин посмотрел на меня долго и серьёзно. Потом — по-уставному кивнул.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Место мы нашли — за полтора часа поездки. Луг по реке Зее, в двух верстах от Благовещенска, в сторону от китайского берега. Высокий сухой берег, с пологим спуском к воде, защищённый от северных ветров рощей старых лиственниц. Хорошая лесозащитная полоса, которая ещё и от случайной артиллерийской огневой защитит. До города — сорок минут пешего хода, что значит для эвакуации — большое расстояние, а для снабжения — близкое. Идеальное место.

— Михаил Иванович. Завтра утром начинаем разметку. К пятнадцатому июня — палатки, проволока, кухня. К восемнадцатому — пробный сбор. Если Грибский к этому моменту увидит, что лагерь готов к работе, он почувствует себя — не виноватым, не ответственным, а — обеспеченным. И он на эвакуацию пойдёт без сопротивления.

Зарубин ничего не сказал. Только — снова кивнул.

Мы возвратились в Благовещенск к одиннадцати ночи. Я попросил Зарубина оставить меня — у меня были срочные пакеты для отправки в Хабаровск. Зарубин ушёл. Я остался в кабинете гостевой комнаты в доме Грибского — окно выходило на Амур, луна стояла над водой.

Я сел за стол. Достал тетрадь.

Открыл. Написал — последнюю запись за этот день:

«День тридцать второй. Грибский — подписал эвакуацию. Зарубин — начинает разметку. Лагерь — на Зее, в двух верстах. До первого выстрела — 19 дней. Если успеем — у нас не будет резни.»

Закрыл тетрадь. Долго сидел у окна, глядя на луну над Амуром.

И подумал — спокойно, без надрыва, как думают люди, которые делают свою работу:

Если успеем.

Семь букв — а на них лежит сейчас всё.

В двадцатых числах июня я вернулся в Хабаровск.

Это была короткая поездка — меньше суток у Селиванова, разбор того, что происходит по округу, последние распоряжения по снабжению, и обратно в Благовещенск. Я в этих неделях ходил между двумя городами как маятник — два дня в Благовещенске, день в Хабаровске, и снова. На пароходе я работал, в Благовещенске я работал, в Хабаровске я работал. К концу июня у меня было такое чувство, что я в этом месяце всю жизнь прожил по третьему разу. И что я сейчас мог управлять округом во сне — да и управлял, в общем, иногда во сне.