Это было — больше, чем я ждал.

В Хабаровске меня уже ждал курьер. С Петербурга — пришли сразу два пакета. Один — от Куропаткина, на моё письмо по поводу Абазы. Второй — от Витте, в ответ на то же.

Куропаткин писал — коротко, на полстраницы.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше с приложенной копией абазинского послания получил. Доложил Государю в обыкновенном порядке. Государь — отнёсся с пониманием. Изволил сказать: „Гродеков поступил, как я и ожидал — по-русски, по чести“. Других слов не было. Считаю на сем — этот эпизод закрытым. С. высочайшим уважением, А. Куропаткин».

Витте — тоже коротко, его обыкновенным стилем.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Получил. Благодарю. Спасибо. С. Витте».

Эти три «спасибо» в одной строчке — для меня значили — больше любой длинной благодарности.

Я закрыл оба письма в верхний ящик стола.

А Абазу — оставил без ответа.

Я ему — отослал отказ, я свою обязанность исполнил. Дальнейшие его письма — я уже не получу. Безобразовцы — теперь либо отступят, либо пойдут против меня в открытую. Открытая война — я её не боюсь. У меня — государь, Куропаткин, Витте. У меня — мои люди в крае. У меня — собственная честь, которую — сберёг.

И — впервые за долгое время — у меня было чувство — простое, не торжествующее, не уставшее: я их обыграл.

Не на финал. Безобразовщина — будет ещё долгое время грозой. Но в этом раунде — я выиграл.

Я сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал — последнее за этот день:

«Апрель. Абаза — отказ через Куропаткина и Витте. Государь — 'по-русски, по чести». Соломин — клятва. Малышево — Хохо принял, «настоящее». Бачурин — в круг.

Дальше — Петербург'.

Закрыл. Положил в ящик.

И пошёл — обедать. Феодосия Сергеевна, я слышал, готовила сегодня — щи с грибами. Я их любил.

По уставу.

Вызов в Петербург пришёл в начале февраля тысяча девятьсот второго года.

К этому времени я в Хабаровске прожил уже почти два года, и это были — такие два года, каких я в моей советской жизни не переживал. Я в них — построил округ, спас Благовещенск, прошёл Маньчжурию, пережил безобразовскую провокацию, обзавёлся кругом людей, которые мне верили лично. Я к январю девятьсот второго чувствовал себя в Хабаровске — у себя. Не в маске, не в гостях. У себя.

И тут — вызов.

«Многоуважаемый Николай Иванович. По высочайшему повелению Государя Императора прошу Вас прибыть в Санкт-Петербург не позднее середины марта сего года для доклада о положении вверенного Вам округа и для участия в особом совещании по делам Дальнего Востока. Срок Вашего пребывания в столице — по обыкновенному порядку — до полутора месяцев. На время Вашего отсутствия временным исполнением обязанностей возложить на генерал-лейтенанта Селиванова. С искренним уважением, А. Куропаткин».

Я к этому письму был в общих чертах готов — Куропаткин ещё в декабре намекнул через частное письмо, что меня могут вызвать. Но конкретный срок и формулировка — пришли только сейчас.

Я положил письмо на стол и вызвал Соломина.

— Аркадий Васильевич. Я еду в Петербург. На полтора месяца. С первого марта — в дороге, к середине марта — в столице. Вы — остаётесь как обыкновенно. Селиванов — формально исполняет обязанности.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И — голубчик. Если в моё отсутствие — кто-то из господ, к нам обыкновенно недружественных, попытается через канцелярию что-нибудь прозондировать или передать — Вы знаете, как.

— Знаю, ваше высокопревосходительство.

Соломин кивнул, ушёл. Я остался в кабинете.

Подумал. Поездка в Петербург — была не просто служебная. Это был — мой первый личный выход на ту арену, где сидели и решали все. Куропаткин, Витте, Безобразов, Алексеев, государь. Я их всех — пока знал только по бумагам и по почерку. Сейчас — увижу лично. Поговорю. И, что важнее, — они меня увидят. Не как «генерал-губернатора, который написал письмо», а как живого человека.

Это — было серьёзно. От этого — зависело будущее моей нынешней работы — и, через неё, — будущее того, что я задумал на десять лет вперёд.

Я взял лист бумаги. Стал писать — список того, кому в Петербурге надо нанести визит, и в каком порядке. Сначала — формальные визиты по службе: Куропаткин, начальник Главного штаба, командующий Гвардейским корпусом (как обыкновенно положено генералу от инфантерии в отпуске). Потом — частные визиты по личной важности: Витте — обязательно, лично, не через приёмную. Безобразов — нет, ни в коем случае. С Алексеевым — посмотрим, по обстановке. И — главное — государь.

С государем я хотел — поговорить не служебно, а если получится — частно. У него такой разговор был — не редкость, для близких генерал-губернаторов. Я через Куропаткина об этом — попрошу.

Под конец списка я приписал — отдельно, без имени:

«Найти своих людей. Социал-демократов. Не разоблачаясь. Через Воронина — узнать имена. Через Кречетова — связи. Тонко, без огласки».

Это было — то, что я не мог делать в Хабаровске. В Хабаровске я — приамурский генерал-губернатор, на виду. В Петербурге я — частное лицо в отпуске, прибывшее на доклад. У меня там — есть две недели простой жизни, в которых я могу — без подозрений — сходить в гости, поужинать у частного человека, попасть на собрание, поговорить с тем, кто мне будет интересен. Это — окно, которое я не могу позволить себе закрыть.

Я сложил список и убрал в портфель.

Сборы заняли неделю. Двадцать пятого февраля Артемий уже укладывал саквояжи, Феодосия Сергеевна провожала меня — со слезами на глазах (я её просил — не плакать, она плакала всё равно, и я не мог на неё сердиться, потому что она плакала от того, что любила). Перед отъездом я попрощался с близким кругом — Селиванов и Северцов проводили на вокзал, Будберг и Соломин — в кабинете в день отъезда. Северцова я с собой брал — как личного адъютанта; Будберга оставил в Хабаровске на всё время отсутствия, чтобы у Селиванова был под рукой надёжный разъездной офицер.

Транссиб в феврале — это, голубчик, отдельное переживание. От Хабаровска до Иркутска — поезд шёл девять дней. От Иркутска до Москвы — ещё неделю. До Петербурга — пятнадцать дней общим счётом. Это, конечно, по сравнению с моим советским хабаровско-московским самолётом — вечность. Но в купе у меня было — стол для бумаг, койка, окно с зимней сибирской панорамой. Я в дороге — много читал и много думал. Со мной были — несколько книг (специально привезённые из библиотеки Бачурина — две по истории Маньчжурии, одна по политической экономии Витте, одна — по агрономии переселенческих колоний), все материалы, которые я готовил к докладу, — и тетрадь, в которой я записывал свои мысли по поводу того, что мне в столице нужно сделать.

Северцов в дороге сидел — обыкновенно молча, читал, иногда подходил к окну, иногда что-то писал в своей собственной тетради. Я заметил, что у него последние полгода тоже завелась тетрадь — я не спрашивал, что он в ней пишет, но видел, что пишет регулярно.

На седьмой день дороги, где-то под Канском, мы с ним сидели в купе вечером, и я ему сказал — между прочим, как бы вскользь:

— Сергей Андреевич. У Вас — тетрадь.

Он чуть удивился.

— Так точно, Николай Иванович.

— Простите за нескромный вопрос. Что Вы в неё пишете?

Северцов помолчал.

— Записываю обыкновенно — что слышу за день. Что вижу. Что — думаю. Это у меня — давно, ещё с училища.

— Дневник?

— Не совсем. Записи — без дат, без последовательности. Просто — то, что хочу запомнить.

Я кивнул.

— А последний год — больше пишете?

— Да, Николай Иванович. Намного больше.

— Можно полюбопытствовать — что больше всего записываете?

Северцов посмотрел на меня. У него — на лице — было то самое внимание, которое я у него уже знал по Маньчжурии. Серьёзное.

— Николай Иванович. Я пишу — про Вас. И про то, что Вы мне говорите. И про то, что Вы — делаете.