Я отвернулся к окну. Утёр глаза рукавом — старческим жестом, как у Гродекова всегда выходило. Линевич — деликатно, тоже отвернулся в сторону карты на стене. Молчали с полминуты.

Потом я повернулся обратно.

— Николай Петрович. Теперь — по делу.

— Слушаю.

Мы просидели — до двух часов ночи. Линевич показал — на карте, в кабинете, куда мы перешли с чаем, — всё положение. Резерв на Ялу — четыре батальона, шесть пушек, выдвинут на позиции пятого числа, двадцать вёрст ниже Тюренчена, на нашей стороне реки. Командует — генерал-майор Засулич, тот самый, которого по моей теперешней голове я знал как командира Второй Сибирской бригады, и которого Линевич за прошлый год успел разглядеть и поставить отдельной колонной. Засулич — старый солдат, осторожный, без всякой блистательности, но твёрдый. Передовое охранение — у самой реки, в нескольких пунктах, прикрытое лёгкой полевой артиллерией.

Главные силы корпуса — собираются у Ляояна. К двенадцатому февраля у Линевича там будет — двадцать тысяч человек с лишним. К концу февраля — тридцать. К началу апреля, по графику — сорок пять. Это, по теперешним меркам, — корпус. По меркам той большой войны, которая нас ждёт впереди, — авангард.

Связь с Артуром — телеграфная — есть, через Мукден и Ляодун. Связь с Хабаровском — через Цицикар и КВЖД. Я Линевичу рассказал — что с двадцать седьмого января у нас в крае запущен курьерский путь через Якутск, и что если японцы перережут — мы не останемся без связи, у нас будет три-четыре дня запасной задержки, но связь будет. Линевич кивнул, записал.

Я ему рассказал — без всяких намёков, прямо, что — на двенадцатое февраля у переправ через Ялу нужно ждать первого боя. Что японцы — пойдут — двумя колоннами, одной на Тюренчен, другой через Антонг ниже по реке. Что у Засулича — на правом фланге будет — тяжелее, потому что японцы постараются обойти его с юга по сухому. Что главное у Засулича — не дать втянуться в большой бой, а пощупать передовое охранение, нанести потери и отойти в порядке к Фынхуанчену, на заранее подготовленные позиции в глубине, на тридцать вёрст западнее реки.

Линевич слушал. Не спрашивал — откуда я это знаю. Он за три года переписки моих гипотез не оспаривал. Только однажды, на Цицикаре, в девятисотом, посмотрел на меня внимательно и сказал: «Николай Иванович. У Вас иногда такие предчувствия — что я думаю, Вы стихов в детстве писать пробовали». Я тогда не понял. Потом понял — это была у Линевича его обыкновенная сдержанная похвала.

Сейчас он только записал в блокнот.

— Засуличу — телеграфирую завтра утром. Лично. Без посредников.

— Спасибо.

Когда мы дошли до Артура — я подержал паузу. Налил себе ещё чая. Линевич ждал.

— Николай Петрович. У меня в Артуре — два человека, которых я хочу — увидеть лично.

— Стессель?

— Нет. Стесселя не хочу.

Линевич усмехнулся.

— Я Вас за это даже спрашивать не буду, понимаю.

— Кондратенко. И Макаров, когда подойдёт.

— Макаров — выезжает из Кронштадта двадцать четвёртого. По Сибирской дороге — недели три, может, три с половиной. К середине марта будет в Артуре.

— Знаю. Я к Кондратенко поеду раньше.

— Когда?

— Через неделю. Передохну у Вас в Харбине, посмотрю Ваши войска, потом — Артур. Через Мукден. С обратным заездом сюда.

Линевич кивнул. Не уточнил, зачем мне Кондратенко. Это, опять же, было — линевичское свойство. Я ему благодарно молчал.

— Хорошо, Николай Иванович. Я Вам — устрою. Поездную охрану — конвой казаков. Сопроводительные бумаги в Артур. Стесселю я Вас представлю отдельной телеграммой — он должен Вас встречать как старшего в чине. Но Вы можете — сразу к Кондратенко, минуя его, если хотите. По званию Вы — старший.

— Я к Стесселю — заеду на полчаса, по форме. Чтобы не было разговоров. Но работать буду — с Кондратенко.

— Договорились.

Мы посидели ещё с полчаса — над картой. Линевич рассказал — о настроениях в гарнизоне Маньчжурского корпуса. О том, что у него молодые офицеры рвутся в бой, и что это его — больше тревожит, чем радует. О том, что солдаты — обыкновенно спокойны, рожки нюхать в этой войне не первые, многие — китайскую помнят. О том, что интендантство — стоит, муку и крупу везут, патроны везут, снарядов на восемь дней боя есть, дальше нужны новые партии из Сибири, но Селиванов в этом помогает. О том, что больные — двести по гриппу, к среде выздоровеют.

Я слушал, кивал. Изредка что-то спрашивал, изредка добавлял по своим источникам.

В два часа ночи Линевич сказал:

— Николай Иванович. Идите спать. У Вас завтра целый день. У меня — рапорты по утрам.

— Спасибо, Николай Петрович.

Я встал. Мы пожали руки.

В дверях — я остановился. Повернулся.

— Николай Петрович. И ещё одно. Я Вас прошу — на ближайшие месяцы — себя берегите. У меня в крае без Вас — машина расстроится. Это я Вам говорю не из вежливости.

Линевич посмотрел на меня.

— Николай Иванович. Я себя — буду беречь. Я Вам обещаю. У меня тоже к Вам — та же просьба.

— Я Кречетова с собой не взял, но порошки взял.

— Кречетов мне о Вас писал. Я знаю. Митя — будет каждый вечер Вам напоминать о порошках. Я ему сказал.

Я рассмеялся. Тихо, по-стариковски.

— Договорились, Николай Петрович. Принимаю под опеку.

— Принимайте.

Я вышел. Спустился по лестнице на второй этаж. Северцов в моей комнате уже спал — у него в смежной маленькой каморке слышно было ровное дыхание. Я разделся не зажигая света, лёг.

Лежал в темноте.

Думал — что у меня сегодня было — хорошее. Не служебное хорошее, а — человеческое. Что у меня за три года в этой жизни — наконец — выстроилось то, чего у меня в той моей советской жизни почти не было: круг старших, равных, с которыми можно — без слов. Селиванов. Чичагов. Кречетов. Грибский (теперь — и он). Гольдман — особо. И вот теперь, наконец, — Линевич, лицом к лицу, без чинов.

Это была — моя страна. Моя — в том смысле, в каком у меня в той советской жизни она была — академия в Москве, дача в Подмосковье, друзья, которые умерли раньше меня, жена, которая умерла раньше меня, и пустая квартира под торшером с книгой «Описание военных действий на сухопутье». Та страна — была — пустая.

А эта — нет. Эта — населена.

Я повернулся на бок. Закрыл глаза.

И заснул с тяжёлой, тихой, благодарной мыслью, что у меня впереди — Артур, и Кондратенко, и Макаров, и Ляоян, и пятый год, и шестой, и десятый, и двенадцатый. И что может быть я всё это успею. И что даже если не успею оно всё равно у меня в этой жизни есть.

Уснул.

В Харбине я пробыл неделю.

За эту неделю я сделал то, ради чего в Харбин и приехал. Я посмотрел Линевичевы войска.

Посмотрел не на смотру. Смотров я в моей советской жизни видел столько, что они мне сами по себе ничего не говорили. Смотр у нас умели делать все: и хорошие командиры, и плохие, и совсем никудышные. На смотру всё бывало выправлено, побрито, начищено по линеечке. На смотру я бы Линевича не разглядел.

Я ходил к нему в обыкновенные дни. Без объявления. Утром, после завтрака, говорил Северцову: «Сегодня Восточно-Сибирский полк». Северцов запрягал нам сани, мы ехали. Часовой у казарм козырял, дежурный офицер бежал докладывать, командир полка через четверть часа выходил ко мне с виноватым лицом, потому что был не в полной форме. Я ему говорил: не извиняйтесь, я не на смотр приехал.

Дальше я вёл себя как старый знакомый, зашедший по дороге. Проходил по казарме, смотрел койки (заправлены? не заправлены, почему?), заглядывал в кухню (что варят? что давали вчера? что дадут завтра?), говорил с дежурным фельдшером (сколько больных, какие, уход есть?), смотрел оружейный склад (винтовки в смазке? сколько на полку, сколько в запасе, где ключи?). Под конец просил собрать в манеже одну роту, какую командир сочтёт нужным.

Рота строилась. Я подходил к фронту, говорил коротко.

— Здравствуйте, братцы. Я к вам нынче простым гостем, не на смотр.