— Сергей.

— Таня.

— Завтра тяжёлый день.

— Я знаю.

— Ты сделал, что мог.

— Я знаю.

— Я тебе одно скажу, Сергей. Не все страницы переписываются. Какие-то остаются. У тебя в этой жизни уже несколько переписано. Это очень много для одного старика. Если завтра одну переписать не удастся, ты не виноват.

— Таня. Я хочу её переписать.

— Я знаю. И я хочу. Но ты, Сергей, послушай меня. Если завтра не удастся, это не значит, что ты не сможешь дальше. Ты сможешь дальше. У тебя впереди ещё много страниц.

— Таня.

— Сергей.

Она помолчала. Отпила чая.

— Сергей. Я тебе ещё одно скажу. Тот, кому ты послал деньги, он тебе ответит ещё раз. И ещё много раз. Не оставляй эту переписку. Это очень важно. Это важнее, чем девятое января. Не для одного дня, а для всех следующих лет.

— Я знаю.

— Спокойной ночи, Сергей.

— Спокойной ночи, Таня.

Я открыл глаза. В кабинете горела одна свеча. Кречетов в соседней комнате тихо переворачивал страницу книги.

За окном падал снег.

Девятого января было воскресенье. Я в этот день не выходил из кабинета. Селиванов сидел со мной. Будберг приходил каждые два часа, докладывал, что новых телеграмм из Петербурга нет.

К пяти вечера по хабаровскому времени, что соответствовало одиннадцати утра по петербургскому, пришла первая телеграмма от Куропаткина.

«Гродекову хабаровск тчк сегодня в десять утра шествие начало движение от заречных слобод к зимнему тчк государь в царском селе тчк я в петербурге тчк подробности будут».

В семь вечера хабаровского пришла вторая.

«Гродекову хабаровск тчк в час пополудни толпа подошла к нарвским воротам тчк войска цепью преградили проход тчк толпа давила цепь сорок минут тчк цепь не выстояла толпа прошла тчк офицеры по моей личной директиве огня не открывали тчк дальше толпа продолжила движение по обводному каналу к зимнему тчк зимний пуст государь в царском селе тчк толпа дошла до зимнего к трём часам тчк простояла на площади час тчк делегация из десяти человек принята дежурным флигель-адъютантом тчк петиция взята тчк к пяти часам площадь разошлась тчк жертв нет тчк подробности почтой тчк куропаткин».

Я прочёл телеграмму два раза.

Селиванов смотрел на меня.

— Жертв нет, Андрей Николаевич.

— Жертв нет.

Я долго молчал. Я не знал, что сказать. У меня внутри было что-то, чего я три года не чувствовал. Это было как при отце, в гимназический год, когда мне сообщили, что я выдержал переходные экзамены. То самое детское облегчение, которое бывает один раз в десять лет.

Я подошёл к окну. Открыл его. На улицу пахнуло крепким морозом. Я постоял минуту. Закрыл.

Селиванов спросил тихо:

— Что мы дальше?

— Дальше, Андрей Николаевич, у нас будет петиция, которую возьмут у делегации, и у нас будет ответ государя на эту петицию. От того, какой это будет ответ, зависит всё.

— А ответ будет какой?

— Не знаю. Я в этом не уверен. Государь по своей привычке тянет с ответами на крупные обращения. Может две недели тянуть. Может месяц. Но петиция в его руках, и за это спасибо.

— Спасибо кому?

— Куропаткину, который послушался. Гапону, который, видимо, всё-таки повёл толпу с разумом и не дал ей превратиться в бесчинство. Великому князю Владимиру Александровичу, который, видимо, не настоял на стрельбе. И отчасти мне.

— И отчасти Вам.

— И отчасти мне, Андрей Николаевич. Я этим не горжусь. Это была наша общая работа.

Селиванов помолчал.

— Николай Иванович. Я Вам скажу одно. У меня сегодня вечером странное чувство. Будто я живу в стране, в которой ещё ничего не сломалось.

— Это правильное чувство, Андрей Николаевич. Сегодня в нашей стране одна вещь не сломалась. Их ещё несколько может сломаться в ближайшие месяцы. Но одна сегодня не сломалась.

Мы посидели в молчании. Артемий принёс самовар. Мы выпили чая. Селиванов ушёл.

Я остался один.

Подошёл к столу. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Девятое января тысяча девятьсот пятого. Жертв нет. Кровавого воскресенья не было. Толпа дошла до Зимнего, передала петицию делегацией, разошлась мирно. Куропаткин послушался. Гапон не сломался. Государь не отдал разрешения на огонь. Это работа всех нас. Я благодарен».

Закрыл.

И впервые за весь январь лёг спать, ничего не боясь.

Это был самый длинный день в моей второй жизни. И он закончился хорошо.

С петицией случилось то, чего я ожидал и не ожидал одновременно.

Государь её прочёл. Это я узнал от Куропаткина двенадцатого января. Куропаткин писал, что государь принял его на короткой аудиенции в Царском Селе, поблагодарил за директиву и сказал, что петицию читал лично, что в ней многое его задело, и что он намерен в ближайшие недели «обдумать ответ обстоятельно». «Обдумать обстоятельно» у государя обыкновенно значило отложить на месяц-полтора, а потом издать что-нибудь умеренное.

Я в этот раз решил не ждать.

Я в тот же вечер написал государю длинное письмо. Шесть страниц, как когда-то про Кондратенко. Только теперь я писал не про человека, а про обстановку.

Я писал, что у меня в крае, как и во всей России, накопилось за прошедшие годы много несоответствий между тем, как живёт верх, и тем, как живёт низ. Я писал, что эти несоответствия в обыкновенное время рассасываются сами, через медленную работу земств, школ, городских самоуправлений. Я писал, что в военное время они не рассасываются, а копятся, и копятся быстро. Я писал, что петиция, которую государь прочёл, есть обыкновенный голос этого накопления, и что благодаря разумному распоряжению девятого января этот голос дошёл до государя в форме письма, а не в форме выстрелов. Это, я писал, был у нас счастливый случай. Второго такого может не быть.

Дальше я писал прямо. Я писал, что у государя сейчас есть короткое окно, в которое он может ответить на петицию не отдельной милостью, а законом. Что у Святополк-Мирского лежит готовый проект законосовещательной Думы. Что этот проект простой и государю не угрожающий, потому что Дума по нему получает только право обсуждать законы, а не утверждать их. Что если государь этот проект подпишет в течение ближайшего месяца, у него в России начнётся медленный, законный, контролируемый сверху процесс, в котором обыкновенное накопление будет находить выход через парламентскую трибуну, а не через улицу.

Я писал, что я не подаю государю проекта от себя. Что у меня самого никаких готовых проектов нет. Что я только прошу государя по-человечески: подпишите Святополк-Мирского, пока есть окно. Потом окно закроется, и тогда подписывать придётся под давлением, и подписывать придётся уже не законосовещательную, а законодательную, и подписывать в значительно худших условиях для самого государя.

В конце я написал одну фразу, в которой попытался выразить то, до чего я в этой жизни сам добрался только осенью.

«Государь мой батюшка. Я Вам пишу всё это не как генерал-губернатор, а как старый человек, который Вас любит. Я Вам это говорю прямо, потому что говорящих Вам прямо у Вас рядом мало. Я был бы счастлив, если бы Вы это письмо прочли и приняли по-человечески, а не по-служебному. Я Вас обнимаю. Гродеков».

Запечатал. Отправил с курьером.

И стал ждать.

Январь и февраль я провёл в обыкновенном своём кабинетном порядке. По службе шла обычная работа. На фронте Линевич медленно теснил японцев к Дальнему. В Артуре Кондратенко держал крепость; у японцев осада к январю выдохлась, они уже три месяца топтались под Высокой, потеряли почти двадцать тысяч человек, и сами начинали говорить об отступлении. Это, я узнал по донесениям Гольдмана через лондонских корреспондентов, в японских газетах в феврале появилось уже открыто: статьи о том, что осада Артура «не оправдывает себя», что нужно её снять и сосредоточиться на Маньчжурии. Это были признаки перелома.

В середине февраля Линевич мне телеграфировал: «Гродекову хабаровск тчк по агентурным сведениям ойяма получил приказ из токио перейти к стратегической обороне на маньчжурском театре тчк наступательные действия с японской стороны прекращаются до особого распоряжения тчк линевич».