Простая, ничего не обещающая каменюка, како под любым закрытым разломом валяется столько, что любой полис мог бы из неё мостить дороги, если бы вообще обратил на неё внимание. Но Пират смотрел на эту кучу совсем не как на каменюки. Пират смотрел на неё так, как старый ростовщик смотрит на пачку чужих векселей, в которых сам же ещё не до конца разобрался.

— Глеб, — позвал он негромко, не поворачивая головы. — Иди сюда.

От ближайшей группы отделился молодой здоровый мужик в потёртой брезентовой куртке, с автоматом на плече. Подошёл, присел на корточки рядом с командиром и привычно протянул руку к огню. Глеб был из своих, проверенных. Один из тех, кто не побежал в ту ночь, когда тварей пустили под их посёлок, и поэтому Пират ему доверял ему полностью.

— Сколько ещё ходок сделаем до рассвета? — спросил Пират.

— Две точно, — Глеб подумал немного и добавил. — Три — если фургон у Сивого не подведёт. У него опять движок греется. Но мы переложим часть к нашим, ничего, доедем. И отбойник через пень-колоду работает, на последнем издыхании.

— Он уже последние пару лет умирает, продержится еще, а если нет — подлатаем, как всегда. И мне нужно не две ходки и не три, — поправил Пират. — Четыре. Слышишь? Четыре. Я хочу, чтобы к утру около купола лежало столько, чтобы у барона глаза на лоб полезли. Понятно говорю?

— Понятно, Костя, — без улыбки кивнул Глеб. Среди своих к Пирату обращались по имени, и за это право среди своих, в общем, и держались. — Только, командир, я не пойму одного. Чего ты сам себя гонишь? Мы и так больше принесли, чем он за баб с детьми просил. В разы больше. Сильно в разы.

— Вот именно поэтому, Глеб, — тихо ответил Пират и поковырял каблуком сапога угол ватника, — мы и притащим до утра ещё столько же.

Глеб не понял. Глеб был хороший мужик и хороший боец, но в торгах между вольными и аристократом он был как ребёнок в чужом доме — старался держаться так, чтобы хотя бы ничего не разбить. Пират на него за это никогда не сердился. Сам он, между прочим, в свои нынешние годы понимал в этих торгах не сильно больше, и именно поэтому всю ночь сидел у костра и думал, а не лежал, как все нормальные командиры, под одеялом в кунге.

— Иди, — сказал он. — Скажи Сивому: четвёртая ходка обязательна. И за движком пусть пацанов поставит, пусть смотрят. Если перегреется — переложим, как ты сказал. И отбойник должен проработать до конца. Понимаешь? Должен.

Глеб кивнул, поднялся и беззвучно ушёл в темноту.

Пират остался один. То есть не один, пара его патрульных стояла в пятидесяти шагах за спиной, и ещё одна пара у входа на старую выработку. Было ещё четверо на холме, чтобы контролировать подходы. Пират сидел с привычным угрюмым выражением лица и думал.

А думалось ему тяжело.

Потому что вся эта история с молодым бароном с фамилией из чёрной секции не нравилась Пирату всеми своими сторонами сразу. С одной стороны, барон вёл себя как нормальный человек: не торговался, не лез в душу, не обещал лишнего, бабам и детям дал место без разговоров и уговоров, мужиков от женщин не отрывал, а если отрывал, то по делу и за нормальную плату.

Это, по меркам всего, что Пират знал о высокородных, было настолько необычно, что в любой другой ситуации он бы первым сказал: «лучше не бывает, бери, дурак, пока дают». С другой стороны, именно потому, что лучше не бывает, у Пирата под левой лопаткой, там где в своё время была пуля от гвардейцев аристо, третий день не отпускала та самая нехорошая боль, прислушиваясь к которой, он уже несколько раз остался жив, когда другие, такие же умные, оставались в пустошах навсегда.

Он точно не знал, обманет его барон или нет. И именно это незнание и было хуже всего.

Потому что одно дело, когда тебя обманывает понятный человек по понятным правилам. Тогда ты, по крайней мере, видишь, в какую сторону смотреть, и можешь подготовиться. А этот парень странный и непонятный.

У молодого имперского барона нет ни родовой гвардии, ни родового имения, ни той аристократической дури в глазах, по которой в вольных кругах за версту узнают любого высокородного, и при этом он вышел из ниоткуда и поднял купол над диким баронством. А еще он не дал войти на свою землю Овчинниковым, и спокойно скупает у вольных то, что при любом нормальном раскладе не стоит даже денег на доставку. При этом он явно осознает свои действия! Так что тут уже не угадаешь, с какой стороны прилетит. И прилетит ли вообще.

И вот это последнее «прилетит ли вообще» и было самым неприятным. Потому что Пират за свою долгую и не самую благополучную жизнь уже совершенно точно знал: если ты не понимаешь, что человек с тебя возьмёт за такую щедрость, значит, он возьмёт нечто, о чём ты пока даже не догадываешься.

Аристократы за просто так не платят, и весь горький опыт вольных поселений вокруг Московского полиса учил, что чем шире улыбка имперца, тем грязнее потом будет долг, который на тебя навесят. А его обязательно навесят!

— Костя, не спишь? — раздался от темноты знакомый сиплый голос. Пират поднял глаза.

К костру, тяжело переваливаясь, подходил Захар Безродный — старый, ещё с молодых лет его приятель и неформальный лидер ближайшего к ним вольного хутора у Сухого Брода. Он со своими мужиками вчера вечером пришёл на подмогу. Ведь выживали в пустошах только те, кто помогал друг другу и кто держал свое слово.

Захар был одет, как одевались давно живущие в пустошах старики: тяжёлый стёганый бушлат с обрезанными стволами, мягкие сапоги выше колена, а на груди, на двух перекрещенных ремнях, крест-накрест, два обреза, у которых стволы были подпилены ровно настолько, чтобы их хозяин мог достать оружие одним движением. Захар никогда не оставался один, и сейчас за его спиной, в пятнадцати шагах, маячили двое его мужиков с фонарями вниз.

— Не сплю, — отозвался Пират и кивнул в сторону цистерны. — Садись. Чего тебе?

— Ну, мы так толком и не поговорили вчера, — буркнул Захар, тяжело опускаясь на корточки.

И правда, его люди тут же принялись молча помогать людям Пирата добывать камень, не задавая лишних вопросов.

— Объясни мне, старый друг. Как ты под молодого имперца лёг? — окинув хмурым взглядом Константина, хрипло спросил Захар. — Притом, под чёрного. Да ещё со всем своим хозяйством. Баб в заложники отдал. Детей…

— Ничего не лёг, — спокойно ответил Пират. — Как будто ты меня плохо знаешь. Это просто контракт. Нам нужна передышка. Бабы и дети у него на постое. Мы ему — каменюки таскаем. Он защиту обеспечивает нашим, пока я с проблемами не разберусь и новое место не найду. Меняемся в общем.

— Камешками меняешься, — Захар хмыкнул и кивнул на кучу. — Зачем ему этот хлам?

— Он не говорил, а я не спрашивал, — спокойно ответил Константин. Такие разговоры могли показаться странными кому-угодно. Наглый тон Захара, который будто вынуждал другого главу Вольных оправдываться. Вот только между равными, а старосты были именно равными, не было тех предрассудков, которые вынуждали благородных часами ходить вокруг да около. — Меньше знаешь — крепче спишь.

Захар взял из кучи один камень, перевернул в руке, попробовал ногтем, понюхал, как будто это могло что-то изменить, и аккуратно положил его обратно.

— Костя, — сказал он негромко, — мы с тобой когда последний раз с имперцами договаривались?

— Никогда, — ответил Пират.

— И это правильно, ведь я не помню, чтобы это хорошо кончалось. Ты не серчай, что я к тебе среди ночи припёрся, чтобы прояснить. Тебя же три хутора по округе уже обсуждают. У Безухого с утра вообще шум стоит, говорят, Костя Пират, дескать, сломался, имперскую руку лижет. Я никому ничего не сказал, я к тебе сам пришёл. Спросить хочу: ты в своём уме?

— Я в своём уме, Захар, — Пират посмотрел на него прямо. — Я пять дней назад под куполом этого молодого видел, как Овчинниковы получили по зубам и ушли. С их-то людьми, с их-то деньгами, с их-то рунниками — ушли. Понимаешь? Их туда просто не пустили. Это первое. Второе. Бабы и дети у него живут, я их сам устроил, я знаю, где они спят, что едят, чем дышат. Их там никто не трогает. Их там — ты не поверишь — лечат, кому надо. И — третье. У меня в кармане договор не на лизание имперской задницы, а на каменюки, которые в любом другом месте нахер никому не нужны. Понятно?