«Безобразов в последние недели весьма активизировался» — так писал министр. Это значит, что в Петербурге уже идёт настоящая борьба, и эта борьба идёт не позади моей спины, а с моим участием. Я в Хабаровске за тысячи вёрст, и я в этой борьбе уже был — на стороне Куропаткина и Витте, и они оба это знают.
«Соблюдать осторожность в той части, где может касаться корейского направления». То есть Куропаткин меня предупреждает: безобразовцы будут вас прощупывать. Через Алексеева, через консулов, через какие-нибудь частные письма. Не клюйте.
Я кивнул сам себе. Это я и так знал. Но хорошо, что Куропаткин мне это подтвердил частной запиской, без печати. Это значит, что он мне теперь доверяет настолько, что без печати позволяет себе писать. А это, в министерстве военном, дорогого стоит.
Я положил записку в боковой карман кителя, рядом с другой запиской — от Кречетова с порошками. Эту я сожгу вечером, в камине, чтобы ни одна копия не осталась. Так у нас в советских штабах поступали с письмами особой важности — и я этому не разучился.
Затем я взял основное письмо Куропаткина и дочитал.
Куропаткин писал по-генеральски: рассыпался в благодарностях за обстоятельность донесения, передавал привет Селиванову, выражал надежду на «самые плодотворные плоды Вашей энергии». Под конец просил представлять отчёт об исполнении два раза в месяц — пятого и двадцатого числа, шифрованной телеграммой. Это была — формальность, которую я ожидал.
Я свернул всё, положил обратно в коричневый пакет. Запер пакет в верхний ящик стола. Ключ положил во внутренний карман.
И — впервые за месяц — улыбнулся.
Не радостной улыбкой, не победной — а тихой, длинной, для самого себя. Я подумал: вот, голубчик, и вышел один акт. Я с вторым мая жил, не зная, что у меня получится из писем в Петербург, из Селиванова, из Грибского, из Линевича, из всей той сети, которую я тянул из своего кабинета. И вот — двадцать четвёртого мая — у меня на столе государь сам пишет «помоги Вам Бог». Я прошёл этот круг.
Что не значит — что прошёл всю работу. Работа только начинается. Через тридцать с лишним дней — Благовещенск. Через пятьдесят — поход за Амур. Через год — переговоры. Через четыре — Цусима. Через пять — пятый год, который я обязан переиграть ровнее.
А пока — у меня было разрешение государя императора.
Я встал, прошёл по кабинету. Подошёл к окну. Открыл его. Снаружи дул лёгкий тёплый ветерок, пахло цветущими каштанами и где-то — далёкой едой из соседнего двора. Жарили рыбу, я думаю.
Где-то внизу, на улице, прошёл с тележкой китайский торговец, кричал на ломаном русском:
— Капу-у-уста кита-айская! Огур-р-рцы маринова-а-аные! Покупа-айте!
Я посмотрел на него с балкона. Маленький, в синей курте, в широкой соломенной шляпе, с длинной косой за спиной. Тащил тележку с овощами. Лицо у него было обыкновенное, трудовое, с морщинами. Лет ему было под пятьдесят, может, под шестьдесят. Жил он, видимо, на восточной окраине, в китайском квартале.
Я постоял у окна. Подумал: ну вот. Вот за тебя, голубчик, я нынче и поставил подпись государя императора. Чтоб тебя летом, на третий день июля, никто не загнал в воду в Благовещенске. Чтоб ты огурцы маринованные дальше развозил по Хабаровску, и чтоб тебе их у тебя в лавке никакой казак не разнёс по приказу никакого военного губернатора. Ты, голубчик, об этом не знаешь. И знать не должен. Но это, в общем, и есть моя сегодняшняя работа.
Закрыл окно. Сел за стол. Достал чистый лист бумаги.
Пора было писать Витте.
В прошлый раз — три недели назад — я ему писал короткое, формальное, под предлогом КВЖД. Это письмо было — приглашение к разговору. На него он отозвался — пометкой через стол Куропаткина. То есть — отозвался положительно, но косвенно, без прямого ответа. Это, я понимал, было нормально для него: министр финансов не может писать командующему окраинного округа напрямую — это нарушение служебной субординации, на которое в Петербурге всегда найдутся доносчики. Витте мне написал бы — но не мог.
Значит, мне нужно — продолжать ему писать. Без ожидания ответов. С таким расчётом, чтобы каждое моё письмо лежало у него на столе, и чтобы он каждое читал. И — со временем — делал ещё пометки, которые до меня доходят через Куропаткина или ещё через кого. Это и есть канал.
Я взял перо.
'Многоуважаемый Сергей Юльевич, милостивый государь.
Имею честь сообщить Вам, что ныне получен мной высочайший рескрипт, разрешающий мне принять подготовительные меры по укреплению вверенного мне округа. Я начинаю исполнение немедленно. По получении распоряжения позволю себе сообщить Вам следующее, что относится к интересам строительства Восточно-Китайской железной дороги.
В настоящее время по линии работ Общества в полосе её отчуждения сложилось положение, при коем главной угрозой для целостности дороги представляются не регулярные цинские войска, а так называемые «боксёрские» отряды, проникающие в Маньчжурию из Чжили. Эти отряды, насколько возможно судить по донесениям наших консулов, не имеют единого командования и слабо вооружены — но многочисленны и пользуются поддержкой части местного населения. Нападения с их стороны, по моим прогнозам, наиболее вероятны в июне-июле сего года, в полосе между Харбином и Цицикаром, особенно на железнодорожных мостах и небольших станциях.
Имею честь предложить Вам, ваше высокопревосходительство, рассмотреть со своей стороны вопрос о возможном усилении охранной стражи Общества на этом участке. Считаю своим долгом отметить, что помощь, оказываемая русскими войсками, при всём её военном значении, может оказаться в политическом отношении чувствительной — присутствие большого числа русских регулярных войск на территории Цинской империи, даже в полосе отчуждения, способно вызвать дипломатические осложнения. Усиление же гражданской охраны Общества — не вызывает.
Если Вы найдёте возможным со своей стороны увеличить число штыков в охранной страже к концу июня сего года хотя бы на пятьсот человек — со своей стороны я готов оказать со своими полномочиями полное содействие в их вооружении, обмундировании и обучении на территории моего округа, что позволит избежать необходимости перевозить в Маньчжурию людей, до того не служивших, и сократит время на подготовку.
Засим, ваше высокопревосходительство, остаюсь с искренним и почтительным уважением,
готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.
Хабаровск, 24 мая 1900 года'.
Перечитал. Подумал.
Хорошо. На этот раз — конкретное предложение. Не общая благожелательность, а реальная сделка: я тебе помогу набрать пятьсот человек охраны, а ты у себя в Министерстве это санкционируешь. Это, во-первых, реальная польза для КВЖД. Во-вторых, реальная возможность для меня иметь под рукой ещё пятьсот штыков, которые формально подчиняются Витте, но фактически тренируются на моей территории, у моих офицеров. В-третьих — это первый шаг к настоящему сотрудничеству, с конкретным результатом, на который можно ссылаться в дальнейших разговорах.
Я подписал. Свернул. Запечатал.
— Артемий!
— Здесь, ваше высокопревосходительство.
— Это к Соломину. Скажи: лично министру финансов, заказным с уведомлением, как и в прошлый раз. Не телеграфом.
— Слушаюсь.
Артемий взял пакет, ушёл.
Я остался в кабинете. Постоял у окна. Уже начинался полдень. На пристани разгружали ещё одну баржу — на этот раз с лесом, длинные брёвна катились по сходням, грохотали по дощатому настилу.
Я сел в кресло. Достал из ящика тетрадь. Открыл на чистой странице. Подержал перо.
Подумал.
И записал — коротко, как всегда:
«День двенадцатый. Рескрипт получен — шесть из шести. „Помоги Вам Бог“. Витте дал пометку: „единственный трезвый“. Куропаткин — мой союзник, в частной переписке. Безобразов — активизировался, осторожность. Витте — второе письмо ушло, с предложением о пятистах штыках охранной стражи. Время до Благовещенска: 38 дней».
