— Я понимаю, Николай Иванович.

— И — я Вам только одно скажу. Идите со мной — пока Вам это нужно. А не нужно — отходите. Я Вас не привязываю.

— Хорошо.

Помолчали. Северцов снова достал свою тетрадь, открыл, что-то там подправил пером. Я смотрел в окно. Поезд гудел, входя в очередной туннель.

В Хабаровск я прибыл двадцать восьмого апреля, в шестом часу вечера. На вокзале — меня встречали — все. Соломин, Селиванов, Будберг, Артемий, Кречетов (он специально пришёл, я этого не ожидал), и — на отдалении — Бачурин, в обыкновенном своём сером сюртуке, с быстрыми тёмными глазами. Все они стояли — на перроне, в апрельской тёплой пыли, под обычным хабаровским закатом. Я сошёл с подножки вагона, и Артемий — подбежал первым, схватил саквояж, и сразу заплакал — без всякого стеснения, утирая слёзы рукой.

— Ваше высокопревосходительство. С возвращением.

— Спасибо, голубчик. Не плачь — я ведь приехал.

— Простите, ваше высокопревосходительство. От радости.

Я ему похлопал по плечу. Подошёл — к Соломину, к Селиванову, к Будбергу. Со всеми пожал руки. С Кречетовым — обнял. С Бачуриным — тоже.

И мы пошли — все вместе, к коляскам, домой.

Май, июнь, июль я в Хабаровске работал — спокойно. После напряжения петербургской поездки нужна была — пауза. Я её — себе и устроил: рутинные служебные дела, переписка с округом, регулярные встречи с близким кругом, никаких рывков. Селиванов мне доложил, что в моё отсутствие — округ работал «как часы». Соломин — то же самое о канцелярии. Будберг — успел съездить в Никольск-Уссурийский, в Спасское и в Раздольное, в обыкновенном порядке инспекции; вернулся с короткими докладами, ничего тревожного.

Воронин по своему каналу прислал — два донесения. Одно — о Спасском (Клочков, оказывается, всё-таки получил агронома, я это организовал ещё в феврале, и колония шла в гору). Другое — о Раздольном (тяжелее: погибла часть скота от ящура, прилив новых переселенцев маленький, надо думать что-то особенное). Я Воронину — ответил, поручив ему — частным образом — съездить в Раздольное на месяц и составить отдельный план. Он — поехал.

В июне я съездил в Покровку — на годовщину школы для девочек. Это был — небольшой, тёплый, не парадный визит. Чубарь меня встречал на пристани — со своим обыкновенным степным достоинством, без фанфар. По дороге к школе — с ним поговорили о казачьих делах. Школа стояла — в двух шагах от станичного правления, в новом, специально выстроенном помещении, с тремя комнатами, с тремя окнами на улицу, с печкой посередине.

Учительница — оказалась действительно дочерью местного псаломщика. Двадцать три года, тонкая, в простом тёмно-синем платье с белым воротником, в очках в простой стальной оправе. Звали её — Антонина Сергеевна Воскресенская. Она встретила меня — у двери школы, поклонилась — не глубоко, по-учительски, и произнесла короткое приветствие — на удивление спокойно и без всякой нервозности. Я ей пожал руку.

— Антонина Сергеевна. Я Вам — благодарен, что Вы согласились.

— Ваше высокопревосходительство. Это — мне честь.

Внутри школы — сидели на скамейках двенадцать казачонков-девочек, в белых платочках, с чёрными косичками. Возраст — от восьми до двенадцати. Все — встали при моём входе, как Антонина Сергеевна их научила. Я кивнул — садитесь.

Сел сам, на ту же скамейку, что и они. Антонина Сергеевна провела короткий открытый урок — для меня, в стиле обыкновенного занятия. Они читали — какое-то простое стихотворение, потом считали в столбик до сотни, потом старшая девочка прочитала — короткую заметку из «Приамурских ведомостей» о событиях в крае. Все — спокойно, грамотно, без запинки.

Я слушал. Смотрел на их лица. И — думал, что вот это, в общем, и есть — что я сделал. Не в Маньчжурии, не в Благовещенске, не в Петербурге. А — здесь, в Покровке, в одной маленькой, специально выстроенной школе, в которой двенадцать казачонков-девочек учатся читать.

Через десять лет — они сами будут учить своих детей. Через двадцать — будут читать газеты не в строчку, а целиком. Через сорок — может быть, будут заведовать собственными школами, библиотеками, фельдшерскими пунктами.

Это — было то, ради чего я работал.

К концу урока я попросил Антонину Сергеевну — задержаться на минуту. Девочки ушли, остались мы с ней одни. Я ей сказал:

— Антонина Сергеевна. Я Вам хочу сделать предложение. Я знаю, что Вы — здесь по добровольному согласию, и что у Вас в Хабаровске остались родители. Если Вы — пожелаете остаться в Покровке постоянно, я Вам — выделю пожизненную казённую пенсию в размере годового жалованья. Когда Вы — закончите свою преподавательскую службу, эта пенсия Вам будет идти до конца жизни. Это — моё личное обещание.

Антонина Сергеевна — посмотрела на меня. У неё — глаза за очками вспыхнули.

— Ваше высокопревосходительство. Это — слишком много.

— Не слишком, Антонина Сергеевна. Это — нормальная плата за то, что Вы взялись за дело, которое раньше никто не брал.

Она наклонила голову.

— Я — постараюсь оправдать.

— Я не сомневаюсь.

Я вышел из школы. Чубарь стоял у крыльца, ждал.

— Лука Тарасович. Спасибо Вам за всё.

— Не за что, ваше высокопревосходительство. Это — наше общее.

Мы пожали руки. Я уехал.

Расширенный рескрипт пришёл — двенадцатого августа.

Это был — длинный документ, на пяти страницах, заверенный обеими подписями (государем и Куропаткиным как товарищем председателя Военного совета). Содержание сводилось к следующему: государь, изволив рассмотреть представленные ему доводы, повелевает оставить генерала от инфантерии Гродекова в должности приамурского генерал-губернатора и командующего войсками Приамурского военного округа на новый срок до конца тысяча девятьсот седьмого года. К нынешним полномочиям добавляются — права самостоятельного решения по широкому кругу вопросов, касающихся обороны края, переселенческой политики, межведомственных согласований по морскому и сухопутному командованию, и сношений с пограничными провинциями Цинской империи. Особо оговаривался — приоритет генерал-губернатора в принятии решений по китайскому населению края. Особо оговаривалось — что любые предприятия, имеющие военный характер, на территории края или сопредельных областей, должны проводиться только с прямого согласия генерал-губернатора.

Этот последний пункт — был, по сути, формальным запретом на безобразовщину в моих пределах. Я его — прочитал — два раза. Это была — большая победа. Куропаткин и Витте — провели такую формулировку через государя. И — теперь всякий ход безобразовцев на территории моего округа — становился невозможным без моего согласия. А моего согласия — не будет.

Я положил рескрипт в папку, в верхний ящик. И — записал в тетради:

«12 августа 1902. Расширенный рескрипт. До 1907 года. Безобразовцам — заслон. Курс — мой».

К концу августа Селиванов мне сказал — как бы между прочим, в обыкновенном разговоре в его кабинете:

— Николай Иванович. У меня к Вам — частный вопрос.

— Слушаю, Андрей Николаевич.

— Министерство — мне предложило в этом году перевод. На начальника штаба Сибирского военного округа. Это — повышение, но это — Иркутск, без Вас. Я — могу принять, могу отказаться. Я перед тем, как ответить, — хочу с Вами посоветоваться.

Я посмотрел на него. Селиванов сидел — за столом, с обыкновенным своим сухим лицом, без особого выражения.

— Андрей Николаевич. Я Вас — никуда не отпускаю. Если хотите — я через Куропаткина устрою, чтоб Вас оставили здесь. С повышением — но здесь.

— А каким повышением, Николай Иванович?

— Командующий войсками округа — формально это я. Но я могу — выделить эту должность как отдельную, с прямым подчинением мне как генерал-губернатору. Вы — тогда получаете полную власть над войсковой частью округа, я отступаю в гражданскую и политическую. По сути — вы становитесь моим заместителем по военной части, с большими собственными полномочиями.

Селиванов помолчал.