— Что Вы для этого предпринимаете?

— Удвоил караулы на станциях. Удвоил наряды у депо. У всех мостов поставил круглосуточно. У Хайлара и Бухеду — отдельные дозоры. По соглашению с китайскими старшинами в окрестных деревнях — премия за поимку чужих. Уже двух взяли по этой линии.

— Хорошо. И теперь — просьба. Я Вам её скажу прямо. Я уверен, что в ближайшие месяцы давление по диверсиям усилится. Японцы попробуют — не отдельные акты, а систему: одновременно по разным точкам, чтобы у Вас одновременно горело в нескольких местах. Связь, мосты, склады. Цель — задержать переброску войск к Линевичу хотя бы на сутки-двое в критический момент.

Мищенко кивнул, как человек, который и сам это давно знал, и которому приятно слышать подтверждение от старшего.

— Это, Ваше высокопревосходительство, у меня уже месяца два — главный мой страх.

— Поэтому моя просьба. Заведите у себя — параллельную сеть. Не охранную, не служебную. А агентурную, на китайских и корейских деньгах. Платите хорошо. По каждому участку — двое-трое местных, не связанных между собой, не знающих друг друга. Они Вам будут доносить о чужих в деревнях, о незнакомых в постоялых дворах. Не для арестов — для предупреждения. Если Вам в одном месте за неделю до большой работы донесут «приехали трое из Кореи, остановились у такого-то», Вы успеете подготовиться.

— Это, Ваше высокопревосходительство, мне с моими служебными суммами не потянуть. У меня охранная стража — на государственном пайке. Денег на агентуру — отдельно не выдают.

— Деньги я Вам найду. С Селиванова получите по тёплой переписке. Десять тысяч в месяц на ближайшие полгода. Расписок не нужно, отчёта подробного не нужно, мне в конце месяца достаточно короткой записки — «получено, израсходовано». На сумму я Вам верю.

Мищенко посмотрел на меня. У него на лице — впервые за разговор — появилось что-то живое, не служебное.

— Ваше высокопревосходительство. У меня этой суммы хватит на хорошую сеть по всему участку. Я её — за месяц подниму. И я Вам — что докладывать буду, докладываю — Селиванову же, или Вам прямо?

— Селиванову. Я в дороге.

— Слушаюсь. И — позвольте сказать. Я три года просил у Витте суммы на это. Витте мне — по своей бережливости — отказывал. Не из недоброжелательности, а из обыкновенной — он считал, что охранная стража есть военная сила, а агентура — это другое ведомство.

— Витте — формально прав. Это другое ведомство. Но другого ведомства у нас на КВЖД нет, а у Вас есть глаза, и без них мы не справимся. Поэтому — будем считать, что в этом одном случае мы Витте обошли.

Мищенко усмехнулся.

— Будем считать, ваше высокопревосходительство.

Мы простились на крыльце конторы. Мищенко проводил меня до вагона. На прощание я ему сказал — тише, чтобы только он слышал:

— Павел Иванович. И ещё одно. Если у Вас в Вашей сети появятся сведения не только о японцах, а о чём-нибудь — необыкновенном. О людях, которые ходят с большими деньгами и не похожи ни на японцев, ни на наших. Особенно — около Хайлара и Цицикара. Дайте мне знать. Лично.

Мищенко посмотрел на меня внимательно. Поклонился.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я сел в вагон. Поезд тронулся.

Северцов, который во время разговора с Мищенко сидел в общем салоне над бумагами, посмотрел на меня, когда я вернулся в купе.

— Николай Иванович. Извините, что спрашиваю. Десять тысяч в месяц на агентуру — это серьёзная сумма. Селиванов выдаст?

— Выдаст, Сергей Андреевич. У нас в окружной казне на чрезвычайные расходы заложено сто шестьдесят тысяч на этот год, я их с осени держу нетронутыми. Эти десять тысяч в месяц у нас — четыре процента того фонда. Селиванов это знает. Я ему ещё в декабре говорил: к Мищенко пойдёт. Он ждал.

Северцов кивнул. Подумал.

— А последняя фраза — про необыкновенных людей с большими деньгами?

Я посмотрел на него. Северцов за три года научился задавать мне такие вопросы, на которые мне отвечать не хотелось, и я каждый раз ему отвечал.

— Сергей Андреевич. Я Вам сейчас не скажу. Но запомните: если когда-нибудь Мищенко мне пришлёт что-нибудь по этому пункту — я Вам это покажу. И тогда мы будем говорить.

Северцов посмотрел на меня ещё секунду. Кивнул.

— Хорошо, Николай Иванович.

И вернулся к бумагам.

Я лёг на диванчик. Закрыл глаза.

Я Мищенку, конечно, не на японцев настроил. Японцев он и так найдёт, для этого ему мои советы не нужны. Я его настроил на тех, кого я и сам пока не видел, но о ком уже знал по гольдмановской записке. Третьи люди. Частные деньги. Безобразовский след, может быть, ещё что-нибудь поглубже. Если эти люди работают по КВЖД — а они должны работать, потому что КВЖД для них и есть та точка, через которую вся их концессионная история кормится, — то у Мищенки в его новой сети это рано или поздно высветится. И тогда я через одного полковника охранной стражи в Маньчжурии-станции получу первые ниточки к тому, что у меня в Петербурге пока висит в воздухе.

Я в этом не торопился. Я только что подсадил семя. Прорастёт оно — за месяц или за год, неважно. Главное — оно есть.

Я лежал и слушал, как стучат колёса по мёрзлым рельсам.

Между Маньчжурией-станцией и Харбином мы шли двое суток.

Дорога эта была — длинная, через большие равнины, с долгими перегонами между станциями. Поезд шёл медленно, не больше тридцати вёрст в час, потому что КВЖД ещё не была доведена до полной нагрузки и на многих участках стояли временные мосты, по которым воинские эшелоны проходили со скоростью пешехода. На станциях стояли подолгу — пропуская встречные.

Я в эти двое суток много думал.

Я думал — о Линевиче. У меня с ним за три года переписки было — десятки писем, несколько личных встреч в Никольск-Уссурийском и Хабаровске. Он был — простой человек, военный до костей, без всякой петербургской утончённости. Старше меня по чину (полный генерал с осени девяносто восьмого), старше меня по возрасту (родился в тридцать восьмом году, на пять лет раньше моего тела), но младше меня по положению в крае — потому что он был — командующий войсками Маньчжурского корпуса, а я — генерал-губернатор всего Приамурья. Это субординационное соотношение мы с ним за три года выровняли в чисто товарищескую дружбу, без чинов. Я к нему обращался «Николай Петрович», он ко мне «Николай Иванович», и наша переписка ходила в обыкновенных конвертах без печатей.

Но личной длинной встречи у нас с ним за все эти три года не было. Все наши встречи были — короткие, по делу, в служебных условиях, с третьими лицами, с протоколом. Я ему так ни разу и не сказал — лицом к лицу, наедине, в спокойной обстановке — тех вещей, которые ему, я думаю, давно нужно было услышать. О том, что я ему верю как себе. О том, что я считаю его не «командиром корпуса в моём подчинении», а равным, и часто старшим. О том, что я благодарен ему за всё, что он за эти три года для меня сделал — за переброску войск в Цицикар в девятисотом, за поход на Мукден, за то, что он подобрал ко мне Кондратенко без огласки, за то, что он в декабре прошлого года, без моего особенного на то приказа, по моему намёку, выставил резерв на Ялу за два месяца до того, как этот резерв стал нужен.

Эти вещи он от меня не слышал. Я их ему не сказал. Я их ему — в Харбине скажу.

Это было — частное. Не служебное. Я ехал к Линевичу не на смотр и не на инспекцию. Я ехал к нему — поговорить с человеком, с которым нам в ближайшие месяцы предстоит держать судьбу страны на двух парах плеч. Прежде чем разговор пойдёт о картах и о войсках, нужно было — посмотреть друг другу в глаза.

Я думал также — о Кондратенко. С Кондратенко я лично знаком не был вовсе. Я о нём знал — по двум источникам. Первый — служебный: формуляр, отзывы, переписка через Селиванова и Линевича. Второй — мой собственный, тот, который я никому не показывал. По моей советской памяти Роман Исидорович Кондратенко был — лучший русский генерал той войны, душа обороны Порт-Артура, человек, который в декабре девятьсот четвёртого года погиб от случайного снаряда в форту номер два, и после смерти которого крепость продержалась — двадцать дней, не больше. Сейчас он был — у меня в Артуре, поставленный туда полтора года назад моим окольным ходом через Селиванова и Куропаткина. И мне предстояло — встретиться с ним лично. И встретиться так, чтобы из этой встречи у него потом, после, осталось — то, что мне нужно: чтобы он мне верил. Без этой веры — он от меня бы не принял ни одного намёка, ни одного частного письма, ни одной просьбы «прошу Вас, обратите внимание на форт номер два, особенно на крышу казематного покрытия».