Майяри подалась ближе к вскипевшему оборотню и прижалась к его боку.

— Я тоже не понимаю, — призналась она, и лицо Шидая смягчилось.

— Странный ты ребёнок, Майяри, — мужчина приобнял её. — Ты росла в суровых условиях, но в тебе нет жестокости.

— Она во мне есть, — не согласилась девушка.

— Я не про эту жестокость, — улыбнулся лекарь. — Я про жестокость, которая растёт из себялюбия. Себя тоже можно любить по-разному. Иногда эта любовь возвышает тебя, а порой затмевает глаза и ослепляет разум. И ты уже никого, кроме себя, не видишь. Ты видишь, Майяри. Поверь, видеть — это хорошо. Если ты видишь других, то твоё собственное отражение день ото дня будет красивее и заглядывать в зеркало станет приятнее. Поверь старому волку. У меня были моменты, когда я в зеркало смотреть не мог. Именно в такой период я и познакомился с Ранхашем. Шерех, видать, решил, что раз и у Ранхаша, и у меня шансы на жизнь низкие, то сложенные вместе мы как-нибудь выберемся. И ведь не прогадал, старый пройдоха! — Шидай рассмеялся. — Уже через три месяца я составил первый вариант печати. Прислушивался к сердечку моего мальчика, — в голосе мужчины разлилась нежность, — поправлял его ритмы, чтобы Ранхаш не задыхался и не деревенел от боли, и рисовал. Тогда она ещё была очень несовершенная, но с годами я её доработал, правда, появилось много лишнего, побочные эффекты… В целом не страшно, но иногда неудобно. Мне неудобно, — Шидай опять бросил красноречивый взгляд на дверь.

— А совсем вылечить никак нельзя? — расстроилась Майяри.

— Как тебе сказать? — Шидай почесал заросшую щетиной щёку. — В чём причина, я разобрался к моменту создания печати. Но лезть исправлять рискнул, только когда Ранхашу исполнилось восемь. Я два века не практиковался и подрастерял хватку. Да и пьянство, знаешь ли, твёрдости руки не способствует. Я сперва изучил врождённые недостатки сердца у людей, там они чаще встречаются, опять начал лечить, резать тела, ковыряться… кхм-м-м… А потом уже подправил сердце Ранхашу. Очень боялся, — признался оборотень. — Страшно разрезать грудь собственного ребёнка. Думал, никогда не решусь. Но Ранхашу было так сложно. Физически он развивался медленнее других детей и очень из-за этого переживал. Он не мог бегать с остальными, учиться ездить верхом… даже детский лук натянуть для него было сложно.

Майяри невольно приподняла брови. Лук, предназначенный для ребёнка-оборотня, и ей было сложно натянуть в восемь лет.

— И я решился. Месяц потом как в дурмане ходил, поверить не мог, что всё же не угробил мальчишку. И всё пошло на лад. Сердечко порой заходилось, сбивалось, но оно было всё ещё слабое. Со временем укрепилось. Как ему было не укрепиться? Ранхаш так носился, что я думал, ноги сотрёт! Он был слабее сверстников, и ему пришлось приложить много усилий, чтобы нагнать их. Знаешь, Майяри, я им очень горжусь. Ему было сложнее, чем многим, но он справился. Он очень старался, хотел стать сильным и не жаловался. А если плакал, то только в укромном уголке и мне в рубашку. Два года были наполнены опьяняющими успехами. А потом Менвиа вспомнила, что у неё есть сын. И, видимо, если судить по успехам в учёбе, всё же достойный такой матери! — мужчина опять вскипел и разъярённо прошипел: — Дай боги, чтобы в этом мире всё же не нашлось ребёнка, достойного такой матери! Дальше ты знаешь. Нас разлучили, и это пагубно сказалось на здоровье Ранхаша, проблемы опять участились, и его всё же вернули мне. После этого его здоровье улучшилось, он опять окреп, с возрастом проблемы случались всё реже и реже, но… — лекарь грустно улыбнулся, — они всё же случались. По-видимому, я что-то не досмотрел, что-то упустил, не доделал… Всё-таки не хватило опыта. Мне бы ещё раз посмотреть, нормально исследовать его…

Мужчина умолк, и Майяри нетерпеливо дёрнула его за рубашку.

— Что не так?

— Менвиа, — мрачно протянул Шидай. — Надо было всё-таки её отравить. Она так часто вмешивалась в нашу жизнь, указывала Ранхашу на семейный долг, якобы он обязан удвоить славу предков, говорила ему, что он Вотый, Вотый, Вотый! И это пришлось на самый бурный период его юности, когда хотелось делать всё по-своему, когда указки взрослых оскорбляли, когда чужое пренебрежение уязвляло, когда хотелось сотворить что-то, чтобы окружающие пожалели о своих словах. И он стал просто Вотым. Со временем волнения юности, побудившие его к этому перевоплощению, улеглись и исчезли, но исчезло и желание делать что-то для себя. Ранхаш стал равнодушен к себе. Помнишь, как мы уговаривали его ногу полечить? Он, кстати, опять хромает. Так помнишь? — девушка кивнула. — Вот так же я уговариваю его полечить сердце. Мне не позволяют этого делать.

— Так дайте усыпим его, свяжем…

— Я пробовал, — Шидай поморщился. — Но во сне сердце стучит ровно, спокойно. Мне нужно исследовать его в тот момент, когда оно взволнованно, когда его ритм сбивается, чтобы я мог определить, в какой именно момент происходит сбой, где он происходит, в какой части сердца. Ранхаш не хочет мне помогать! Если его сердце и начинает шалить, мне об этом не говорят. Зачем? Если тело придёт в негодность, значит, закончится его служба семье Вотый. Только и всего! А что со мной будет, это не так важно. Да, Ранхаш?

Дверь отворилась, открывая взглядам невозмутимого харена.

— Всё не так плохо, госпожа Майяри, — уверенно заявил он. — Моё сердце болит редко, очень редко. И это не те боли, что мучили меня в детстве. Печать прекрасно справляется и вмешивается даже тогда, когда её помощь не требуется.

— Печать справляется, потому что я рядом, — осадил его Шидай, — а ты постоянно норовишь смыться куда-нибудь без меня.

— Господин Ранхаш, — Майяри — немного сонная и странно спокойная — посмотрела на харена, — как я могу вас полюбить?

Повисла тишина. Лицо Ранхаша дрогнуло, и он растерянно моргнул, чувствуя, как внутри умирает уверенность во взаимности Майяри.

— Вы ведь безответственны в отношении тех, кто вас любит, — продолжила девушка. — Господин Шидай любит вас, ваша смерть причинит ему ужасную боль, а вы не хотите постараться, чтобы оградить его от этого. Если я полюблю вас, то мне будет так же больно. Наверное, как вам в детстве. Такая боль может убить.

Сердце кольнуло нечто отдалённо знакомое. Родом из детства. Даже вспомнилось…

— Боги, Ранхаш, за каким хреном ты туда полез? — отец дрожащими руками пытался вытереть его влажное лицо, словно не осознавая, что сперва следовало высушить волосы, с которых вода опять натекала. — Я же запретил ходить на обрыв!

Мальчик сам дрожал от пережитого страха. Отец много раз говорил, что обрыв над рекой — место опасное. Но он никак не ожидал, что земля обвалится под ногами и его утянет в воду. Боги милостивы, папа услышал его крик и спас.

— Господи, Ранхаш…

Отец обессиленно опустился на землю и закрыл дрожащими руками лицо.

— Я же так испугался.

Удушающая волна вины поднялась из груди, вышибла слёзы на глазах, и Ранхаш, расплакавшись, прильнул к отцу.

— Прости меня, папа…

— Прости…те, — выдавил Ранхаш.

Отец судорожно вздохнул и часто-часто заморгал. Не то чтобы он желал услышать эти слова, но они всё же смягчили его терзания и подарили надежду, что что-то изменится.

А вот в глазах Майяри, словно отразившись, появилась вина, и она, зажмурившись, уткнулась лицом в грудь лекаря. Тот обеспокоенно потрогал её щёки.

— Ранхаш, принеси воды, — попросил Шидай, и харен торопливо вышел из комнаты. — Майяри, что такое? Это на тебя так крепенькое действует?

— Господин Шидай, что мне делать? — девушка всхлипнула. — Я уже так его люблю.

— Что… Ох! — лицо мужчины озарилось таким ликованием, словно это ему в любви признались. — Так это ж здорово!

— Это не здорово. Я состою в хаггаресском браке, и он истекает только в этом году, в конце второго месяца осени! Я не могу выйти замуж за него прямо сейчас! Я очень хочу, но не могу! И не знаю, как признаться в этом! Что мне делать?