— Берегу.

Мы пожали руки. Поезд тронулся.

От Харбина до Хабаровска мы шли пять суток. Дольше, чем обыкновенно, потому что по дороге я останавливался в Никольск-Уссурийском у Михеева, в Спасском у Клочкова, в Раздольном. Я смотрел, как у них тыл работает. Тыл работал обыкновенно. У Клочкова в Спасском за прошедший месяц через лазареты прошло четыре эшелона раненых с Артура (с миноносцев, с «Цесаревича», с «Ретвизана»). Все направлены в лазареты во Владивостоке и в Хабаровске. У Михеева в Никольске добавилось два батальона из Уссурийского казачьего войска, выставленных Зарубиным по моему распоряжению. У Раздольнинского интендантского склада запасы по муке, крупе, патронам на три месяца боевых действий.

Всё, что я три года готовил, работало.

Пятнадцатого апреля я был в Хабаровске.

Селиванов встречал меня на вокзале. С ним Будберг, Соломин, Кречетов, Воронин. Артемий стоял за их спинами, по обыкновенной своей привычке держаться в третьем ряду. У него на лице было выражение, какое у него обыкновенно после долгой разлуки, без всякого выражения. Это и означало, что он рад.

Я обнял Селиванова. Не пожал руки, а обнял. Это у меня с ним впервые. Селиванов сначала растерялся, потом неловко обнял меня в ответ.

— Николай Иванович.

— Андрей Николаевич. Я Вам спасибо скажу не сейчас. Сейчас поехали домой.

— Поехали.

Артемия я обнял тоже. Он смутился. Я ему сказал тихо:

— Артемий. Я по тебе скучал.

— И я по Вам, ваше высокопревосходительство.

Кречетова обнимать не стал, он этого обыкновенно не любил. Просто пожал руку, посмотрел в глаза. Кречетов кивнул.

— Николай Иванович. Я Вам в кабинете осмотр сделаю сегодня вечером.

— Сделаете.

Будбергу пожал руку. Соломину тоже. Воронина обнял за плечи, тонкого, лёгкого, как ребёнка.

— Яков Тимофеевич. Как у Вас?

— Хорошо у меня, Николай Иванович. Скучали.

— Я тоже.

Мы поехали в дом. У меня в коляске рядом с Селивановым голова была тяжёлая, не от усталости, а от тёплого. Я обыкновенно после долгих отъездов возвращался в Хабаровск как в обыкновенное место. А в этот раз я возвращался как в свой дом. Это было для меня новое.

У дома на яру нас встречали обыкновенные хабаровцы. Несколько десятков человек. Их никто не созывал, они узнали о моём приезде из утренней телеграммы, какую Селиванов отдал в городскую полицию для отчёта. Полиция, видно, проболталась. И вот они стояли — мещане в воскресных пальто, бабы в платках, мальчишки на ящиках у соседнего забора.

Я к ним подошёл. Снял фуражку. Поклонился.

Они мне тоже.

Один старик с длинной седой бородой, в стареньком тулупе, вышел вперёд.

— Николай Иванович. Мы рады, что Вы вернулись.

— Спасибо, отец. Я тоже рад.

— Вы Артур поглядели?

— Поглядел.

— А как там, наши держатся?

Я долго смотрел на старика. У него на лице было то простое русское выражение, какое бывает у людей, у которых сын или племянник на войне.

— Держатся, отец. У них хороший командир. Роман Исидорович Кондратенко.

— Дай Бог.

— Дай Бог.

Я поклонился ещё раз. Они мне тоже. И разошлись.

Я зашёл в дом. На лестнице меня встретил лев. Тот самый бронзовый лев на угловой полке. Я его прошедшие три месяца не видел. Он стоял, как стоял. Артемий, видно, его за это время обтирал. Я ему сказал тихо:

— Здравствуй, лев.

И поднялся к себе в кабинет.

В кабинете было всё как было. Стол. Чернильница. Тетрадь в обыкновенном месте в верхнем правом ящике. Книги на полках. На столе три аккуратные стопки бумаг от Соломина, отсортированные по срочности.

Я сел. Открыл первую стопку.

С этого момента моя обыкновенная служба возобновилась.

Май и июнь тысяча девятьсот четвёртого года прошли по плану.

В Маньчжурии Линевич наращивал корпус. К концу мая у него под Ляояном стояло пятьдесят две тысячи человек. К концу июня шестьдесят восемь. Резервы шли непрерывно по Транссибу. Японцы за это время медленно, осторожно подтягивали к Фынхуанчену свои силы и двигались на Цзиньчжоу, чтобы перерезать сухопутную связь Артура с Маньчжурией. Это в моей памяти у них получилось двадцать шестого мая. В этой жизни тоже получилось, того же числа. Цзиньчжоу мы потеряли, как по учебнику, потому что туда у Линевича у меня не было резерва, который мог бы держать. Артур оказался отрезан от Линевича сухопутно.

Но в этой жизни у нас работал альтернативный канал. Через Чичагова во Владивостоке. С мая в Чичаговском хозяйстве были два транспорта, которые ходили обыкновенными рейсами в Шанхай через нейтральные воды, и из Шанхая в Дальний (пока Дальний у нас, до начала июня), а потом в Артур по морю под прикрытием миноносцев Иессена. Через этот канал в Артур уходили лекарства, патроны, и, что особенно важно, почта. Кондратенко с Шварцем работали по графику. Форт номер два был переделан к концу апреля, как и обещали. К июлю на восточном фронте уже стояли три батареи с новыми проволочными заграждениями.

В Артуре жил и работал Макаров. По моим сведениям через Витгефта (который, кстати, остался; Алексеев его убирать не стал, видно, понял, что Макаров без Витгефта не работает) у Макарова за май было два крупных выхода эскадры в море. Один учебный, в Жёлтое море, на сорок миль, с возвращением. Второй боевой, для перехвата японского транспортного отряда у острова Эллиот; перехват не удался, японцы ушли, но эскадра прошла без потерь, тральщики работали.

Это были небывалые вещи для русского флота. Эскадра ходила в море и возвращалась.

В июне у Макарова случилась обыкновенная японская атака брандерами на вход в гавань. Это в моей памяти было в феврале и в мае, и оба раза японцы потерпели неудачу. В этой жизни тоже не получилось. Брандеры были потоплены береговыми батареями, ход в гавань не закрыт. Это не моя заслуга. Это обыкновенная работа береговой обороны, которая у нас и в той жизни была на уровне.

В Петербурге было сложнее.

Государь в начале мая всё-таки вызвал к себе Куропаткина и предложил ему выехать на фронт лично, оставив пост военного министра на временное замещение. Это была та точка, в которую я сильнее всего пытался не дать прийти. Куропаткин у себя в Петербурге был обыкновенный сдерживающий груз, и без него у безобразовской партии не было бы никаких ограничений.

Куропаткин, по моим сведениям через Селиванова, у государя взял паузу. Сказал, что обсудит с государыней-матерью. Сказал, что ему нужно неделю на размышление. Государь согласился.

В эту неделю в Петербург полетели мои телеграммы и письма. Селиванову обыкновенным частным образом, чтобы он Куропаткину их пересылал как от меня. Куропаткину лично, минуя Селиванова, по дипломатической линии. Витте отдельной запиской с просьбой использовать своё влияние на государя через государыню-мать (Витте с государыней-матерью был в обыкновенно дружеских отношениях, она его уважала со времён девяностых годов). Гольдману в Петербург, чтобы через его сеть у нескольких лиц, обыкновенно бывавших при дворе, прошёл слух, что Куропаткин крайне нужен в Петербурге для удержания безобразовской партии от опасных шагов.

Это была обыкновенная аппаратная работа. Грязная. Я в моей советской жизни такой не любил. Здесь делал. Без неё я бы не имел Куропаткина в Петербурге.

Куропаткин через неделю отказался от выезда.

Государь принял отказ. Видимо, ему слух уже дошёл, и государыня-мать на него надавила, и сам Куропаткин у него сказал, что он на фронте не нужен, потому что у Линевича корпус работает по плану. Государь нехотя, но согласился.

Я получил это в обыкновенной телеграмме от Куропаткина: «Дорогой Николай Иванович. Я остаюсь. Государь дал согласие. Спасибо за Ваши соображения. Куропаткин».

Я прочёл телеграмму. Сжёг.

И записал в тетради короткой строкой: «Куропаткин в Петербурге остался. Май четвёртого года. Это большая победа».

Это была крупная победа. Она в учебниках не будет никогда ни одной строки. Но у меня в моей внутренней расчётной книге она стояла выше многих других. Без Куропаткина в Петербурге наша кампания за лето и осень сложилась бы в обыкновенный учебник. С Куропаткиным в Петербурге она имеет шанс сложиться иначе.