Она словно вернулась в мир, где время замерло. Где сама жизнь давно не жизнь, а хождение по кругу.
Неизменность.
Невыносимо остро захотелось разнести здесь всё, чтобы хоть как-то изменить этот странный мир. Но Майяри знала, что жители общины просто починят сломанное и опять вернутся к прежнему укладу. К установленному и неизменному порядку.
Девушка повернулась, услышав шум шагов, и увидела заходящих в её комнату женщин. Впереди шла сухая, с идеально прямой спиной, старуха, облачённая в длинное чёрное — вдовье — платье без вышивки. Её голову коконом закрывал коричневый платок, а ладони старуха прятала в рукавах. Майяри сразу узнала эти неодобрительно поджатые губы, надменно прищуренные выцветшие голубые глаза и тонкий, слегка горбатый нос.
— Госпожа Хара̀на? — Майяри недоумённо вскинула брови. — Я звала только Плетущую Косы. Омывающая и Одевающая мне не нужны.
Девушка перевела взгляд на молодую женщину, одетую в яркий тёмно-алый наряд: застёгнутую наискосок курточку с высоким воротником — халуму — и ярко вышитую юбку до колена, из-под которой выглядывали тёмные штаны и расшитые сапоги. Плечи и голову женщины окутывал алый платок, щедро расшитый медными побрякушками и цветными узорами. На Харану она была похожа только выражением лица: такое же неодобрительное и надменное. Невестка достопочтимой Омывающей, госпожа Одевающая. Звали её Иррадѐра, но Майяри никогда не обращалась к ней по имени. Точнее, когда-то в детстве обращалась, но это было словно в другой жизни.
Ни надменная Харана, ни её несдержанная на язык красивая невестка, обожающая распускать сплетни, Майяри не нравились.
Плетущую Косы она ещё терпела. Женщина стояла немного позади Одевающей и Омывающей и спокойно, безо всякого выражения смотрела на госпожу. Одетая почти как Иррадера — только цвет наряда более блеклый, — неестественно бледная, с водянистыми зелёными глазами, тонкими потрескавшимися губами и широкими скулами. Из-за отсутствующего выражения лица сложно было понять, красива она или всё же нет. Раньше, шесть с половиной лет назад, её волосы были чернее агата.
Сейчас же её косы были сплошь седы. Побелели даже брови и ресницы.
Майяри поймала на себе жадный, любопытный взгляд Иррадеры, который та переводила с госпожи на Плетущую Косы и опять на госпожу, явно ожидая удивления с её стороны.
Действительно было любопытно, что же произошло с госпожой Зиярѐллой. Майяри знала, что она ещё совсем молода, не больше двухсот пятидесяти. Над её мужем порой посмеивались: жена родила ему пятерых дочерей и ни одного сына. Тот злился на бесполезную жену, но прогнать и завести новую не решался. Зиярелла считалась лучшей Плетущей Косы в общине, а такое умение в руки давали только боги. Впрочем, это не мешало ему поколачивать её.
Наверное, поэтому Майяри относилась к Плетущей Косы если не с доброжелательством, то хотя бы с терпением. Хотя знала, что Зиярелла сообщает деду каждое её слово.
— Госпожа, — Харана ещё выше вскинула подбородок, — мы пришли, чтобы помочь вам. Это наша обязанность.
— Я не приказывала, — почти спокойно отозвалась Майяри.
Своё главное представление перед мужчинами общины она отыграла. Показывать свою силу ещё и перед слабыми женщинами она не собиралась.
А всё же как просто устроена община. Все понимают и уважают только силу. Одну лишь её. Можно не напрягать голову, измысливая, как вызвать уважение. Покажи силу! Поставь на место! Переломай кости, если нужно!
В Салее сложнее. Майяри помнила, с какими трудностями встретилась в первый год жизни на равнине. Старые методы не помогали. Здесь если более сильный выказывал тебе пренебрежение, то и остальные перенимали это отношение. На равнине же в большинстве случаев подобное поведение считали высокомерным. Приходилось быть хитрее, чтобы вызвать расположение, и использовать кучу различных средств.
— Госпожа, я не думаю, что это допустимо… — Харана едва губы разжимала.
— Что за тон? — прищурилась Майяри. — Если старейшина мной недоволен, это не значит, что ты, ничтожная, смеешь смотреть на меня с пренебрежением. Ещё раз услышу подобное, и твои внуки развеют на рассвете твой прах. Ясно?
Губы старухи поджались ещё сильнее, взгляд стал злее, но подбородок чуточку опустился. Придираться к выражению лица госпожа не стала.
Молча развернулась, выгребла из атрепана первый попавшийся не слишком броский наряд и направилась к купальне.
— И не сметь ходить за мной, — бросила она напоследок.
Купалась Майяри недолго. Опасалась, что дед пришлёт лекаря, а этот беспринципный старикашка, пользуясь своим положением, мог вломиться и в купальню. И увидеть кое-что его глазам не предназначенное. Если замужество с оборотнем просто низвело её в глазах жителей общины на самое дно, то сияющий камень в груди они принять никак не смогут.
Майяри подозревала, что дед собирался расторгнуть её брак с Ранхашем. Как он собирался это сделать, для неё пока оставалось загадкой. Может, он считал, что главы двух семей смогут договориться между собой. Право, не ссориться же из-за женщины? Всё же представление о Вотых у деда было несколько неполным. Майяри тоже представляла их другими.
А может, он и не думает её разводить? Просто отдаст какому-нибудь чистокровному хаги, дождётся рождения ребёнка и избавится от неё. Но не может же старейшина думать, что Вотые так просто отступят и не будут её искать? Будут! Хотя бы ради собственной чести. Старейшина бы обязательно подумал об этом. Принуждение невестки рода Вотый к сожительству с другим мужчиной… Нет, они не стерпят подобного оскорбления.
Значит, брак должен быть расторгнут, но каким способом? Нет, Майяри не собиралась сидеть и ждать, когда её разведут с Ранхашем. Но зная планы деда, она чувствовала бы себя спокойнее.
Оделась Майяри тоже в купальне. Там же вымыла старые сапоги и тут же их натянула. Чем вызвала вздох ужаса у Одевающей, когда вышла. Но ледяной взгляд госпожи заставил её прикусить язык и смиренно опустить голову.
Всё то время, пока Зиярелла заплетала ей косы, Одевающая и Омывающая стояли в стороне и ждали. Майяри их не гнала. Напротив, когда Зиярелла закончила и ушла, госпожа попросила Иррадеру помочь ей оправиться. Та с готовностью бросилась исполнять поручение.
Пока она одёргивала юбку и выравнивала каждую складочку, Майяри задумчиво созерцала себя в зеркале, вспоминая и привыкая к своему прежнему облику. По плечам были рассыпаны десятки мелких косичек, скреплённых на концах брякающими подвесками. Тяжеловато, но Майяри нравился звон. И нравилось ощущение того, будто у неё отросла звериная грива. Внутри сразу появлялось что-то новое, хищное и дерзкое. Пожалуй, по этой части своего прошлого она даже скучала.
— А что произошло с Зияреллой? — не очень заинтересованно полюбопытствовала Майяри.
Начинать всегда следовало с чего-нибудь не очень существенного. Харана наверняка получила от старейшины указание не особо-то посвящать блудную госпожу в дела общины. А так в безобидных сплетнях могло проскользнуть что-то интересное и важное.
— О, — Иррадера вскинула на Майяри заблестевшие глаза, нерешительно посмотрела на свекровь и с жаром начала: — Видят боги, сама виновата!
— М-м-м, — госпожа благосклонно улыбнулась.
— Муж её всё-таки прогнал! — с мстительным злорадством выдала женщина.
Когда-то Иррадера тоже плела косы, но рядом с искусством Зияреллы её умение выглядело совсем ничтожно.
— Четыре года назад она в очередной раз забеременела, клялась мужу, что в этот раз уж точно сын. Тот даже, глупец, обрадовался. А потом, когда она уже восьмой месяц дохаживала, пошёл к Говорящему с богами, и тот ему сказал, что врёт она. Шестая дочь родится.
Харана сурово поджала губы, и Майяри потерялась в догадках, кого именно она не одобряет.
— Рахна̀рр, конечно же, разозлился, — Одевающая попыталась спрятать улыбку. — Да и как ему не злиться? Столько лет, а ни одного сына. Пусть боги дали Зиярелле чудесные руки, но одарили пустым чревом, способным рожать одних дочерей. Разве будет полезна такая жена мужу?
