Я ему сказал:

— Сергей Андреевич. У Вас здесь работа будет такая, какой у Вас в Хабаровске не было. У Вас будет десять корреспондентов вместо трёх, и каждое письмо будет в три раза тоньше. Я Вас прошу: если Вам будет тяжело, говорите. Я Вам найду помощника.

— Не найдёте, Николай Иванович.

— Найду, Сергей Андреевич. У меня в Петербурге за прошедший месяц завелась мысль. Я Вам её сейчас скажу. Я хочу к нам в петербургский штаб взять одного-двух молодых людей с типографским и редакторским опытом. Из тех, о которых я Гольдману писал ещё из Хабаровска в марте.

Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Это для подпольной типографии или для будущей нашей газеты?

— Для будущей нашей газеты, Сергей Андреевич. Подпольную типографию мы заводить не будем. Если у нас Дума откроется и социал-демократы войдут в неё легально, у нас не подпольная типография нужна, а открытая газета. С обыкновенной типографской лицензией, в обыкновенном городе, под обыкновенной редакцией.

— И Вы будете её хозяином?

— Я не буду. Хозяином будет частное лицо, которому мы поможем встать на ноги. Я в ней буду заметным автором без имени. Газета будет крайне умеренная: за Думу, за реформы, против безобразовщины, против ультра-правых. Она будет читаться в Думе и при дворе. Через неё мы будем подсаживать в обыкновенное петербургское чтение те идеи, которые нам нужны для двенадцатого года.

Северцов долго молчал.

— Николай Иванович. Это большая мысль.

— Это большая мысль, Сергей Андреевич. Я её обдумывал в дороге двенадцать дней. Сейчас она у меня выстоялась.

— Когда мы начинаем?

— Через две недели у меня встреча через Гольдмана с Красиным и Мартовым. После этой встречи я Вам скажу.

С Красиным я встретился пятого ноября.

Встречу устроил Гольдман через своего третьего лица, торговца Кронберга, у которого на Васильевском острове был свой дом с глухим садом. Встреча проходила в обыкновенном кабинете на втором этаже этого дома, в воскресенье после обеда, когда хозяин уезжал на дачу. У меня с собой был Северцов; он сидел в соседней комнате, не вмешиваясь, но слыша всё.

Красин пришёл точно в три часа. Я его в моей советской памяти знал по фотографии семидесятых годов, на которой он был уже пожилой советский министр в галстуке. Сейчас, в тридцать пять лет, он был совершенно другой. Высокий, худой, в обыкновенном костюме хорошего сукна, с тонкими длинными пальцами, с проницательным умным лицом и глубоко посаженными серыми глазами. Он держался как обыкновенный инженер, которым он и был. У него на лице обыкновенно стояла лёгкая ирония, но без всякой неприязни.

Он пожал мне руку.

— Леонид Борисович.

— Николай Иванович.

Мы сели. Кронберг прислал к нам в комнату самовар и обыкновенный чайный набор. Хозяев в доме больше не было.

Я начал.

— Леонид Борисович. Спасибо, что согласились прийти. Я Вас не задержу долго и не буду требовать никаких обязательств.

— Слушаю.

— Я Вам должен сказать одно, прежде чем мы пойдём дальше. У меня к Вашему кружку и к Вашей партии лежит интерес. Этот интерес у меня частный, не служебный. Я к Вам пришёл не как чиновник, а как пожилой русский человек, который видит в России несколько вещей и думает о них. У меня нет к Вам никаких предложений и никаких условий. У меня к Вам только разговор.

Красин чуть усмехнулся.

— Николай Иванович. Я к Вам тоже пришёл не как член ЦК, а как обыкновенный инженер с любопытством. Гольдман мне про Вас рассказал немного, и того, что он рассказал, мне хватило, чтобы согласиться на встречу.

— Что он Вам рассказал?

— Он мне рассказал, что Вы пять лет в крае работаете без расстрелов, без поборов, без обыкновенной русской чиновной грубости. Что Вы у себя в Хабаровске и Владивостоке школы открыли, налоги не повысили, к нерусским народам относитесь по-человечески. Что Вы лично Ленину в Женеву посылаете деньги анонимно и пишете ему письма без всякой партийности. И что Вы это всё делаете не из либерального умствования, а из обыкновенной хозяйской заботы о крае.

— Это всё правда.

— Я к этому был готов. Поэтому я и пришёл.

Мы посидели. Красин налил мне чая. Я налил ему.

— Леонид Борисович. У меня к Вам три вопроса.

— Слушаю.

— Первый. Что Вы лично думаете о Думе?

Красин подумал.

— Я лично думаю, что Дума есть половинчатый шаг, который при умном использовании может стать полным. У меня в нашей партии большинство против Думы, потому что считают её обманом. Я с этим большинством согласен в том, что Дума в её нынешнем виде не есть ещё конституция. Я с этим большинством не согласен в том, что из неё нельзя ничего сделать. Я считаю, что в Думе через два-три года, если правильно вести в ней работу, можно добиться расширения её прав и превращения её в законодательное собрание.

— Как Вы предлагаете в неё входить?

— С нашей стороны через подставных кандидатов, формально беспартийных, а по существу наших. У нас уже подобрано человек двадцать таких кандидатов по разным округам. У нас есть программа, которую мы им дали для предвыборных собраний. Это программа маленьких шагов: восьмичасовой рабочий день, фабричная инспекция, отмена самых нелепых выкупных платежей, школьные бесплатные обеды для бедных детей.

— А по большому?

— По большому мы пока молчим. Большое мы будем говорить, когда у нас в Думе будет двадцать-тридцать человек, которые умеют говорить с трибуны.

— И сколько Вы рассчитываете провести?

Красин чуть улыбнулся.

— Мы рассчитываем провести десять-пятнадцать. Это будет наша первая попытка, и мы не ждём от неё многого. Мы готовимся к третьей Думе уже с этого дня.

Я кивнул.

— Леонид Борисович. Второй вопрос. У меня к Вашей партии есть одна обыкновенная просьба.

— Слушаю.

— Я бы хотел, чтобы Ваши кандидаты по двум-трём округам Дальнего Востока, если у Вас такие есть, в своих предвыборных собраниях не упоминали меня лично ни хорошо, ни плохо. Я в крае пять лет работал, и я там у обыкновенных жителей имею некоторую репутацию. Если Ваши кандидаты будут меня поминать как «либерального сатрапа», это им не поможет. Если как «реакционного сатрапа», тем более. Я Вас прошу: пусть меня вообще не упоминают. Я и так у меня в крае всем известен; не нужно меня тащить в чужую кампанию.

Красин подумал.

— Николай Иванович. Это разумная просьба. Я её передам нашему дальневосточному комитету. Я думаю, что они согласятся. У них у самих больше дела, чем поминать Вас.

— Спасибо.

— Третий вопрос?

Я долго молчал.

— Леонид Борисович. Третий вопрос у меня самый трудный. Я Вам его сейчас задам, и я Вам сразу скажу: ответа Вы можете не давать. Я приму, если Вы откажетесь.

— Спрашивайте.

— У меня к Вашей партии есть долгий интерес. Не двух- и не трёх-летний. Семи-восьмилетний. Я Вас спрашиваю: у Вас в Вашей партии в Петербурге есть один-два человека вашего ранга, с которыми я мог бы держать обыкновенный частный канал переписки? Не для согласования действий, не для совместных операций, а только для обмена наблюдениями. Я к Вам через два года, может быть, через четыре подойду с долгим вопросом, на который мне нужны будут готовые собеседники. Сейчас этого вопроса у меня ещё нет. Я только подготавливаю почву.

Красин долго смотрел на меня.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Вы у меня выбили из-под ног один аргумент, с которым я пришёл.

— Какой?

— Я к Вам шёл с убеждением, что Вы умный сатрап, который хочет к нам в Думу подобраться через переднюю дверь. Я к этому был готов. Я Вас уважаю, но я Вам этого не дал бы, потому что для нашей партии это было бы вредно. А Вы у меня сейчас вышли совсем не сатрапом. Вы у меня вышли человеком, который тоже планирует на семь-восемь лет вперёд. И который к нам в эти семь-восемь лет хочет подойти не как противник, не как покровитель, а как товарищ по дальнему расчёту.

Я посмотрел на него.

— Леонид Борисович. Это всё, что я Вам сегодня могу сказать. Большего я Вам пока не скажу. Если Вы мне на третий вопрос ответите «нет», я Вас пойму. Если «да», я Вам в обыкновенный канал передам через Гольдмана условный шифр, и мы будем переписываться раз в три-четыре месяца. По любым темам, которые Вам или мне покажутся интересными.