Выпил все…

— Конрад покончил с собой.

Ровный голос и спокойное лицо, разве что, произнеся это, губы сжались слишком плотно. И взгляд — куда-то в пустоту, не на нее и не на окружающую обстановку. В себя? В прошлое?

— Почему?

Она уже получила ответ, нужно ли бередить старые раны? Амелия не знала, как будет правильно, но промолчать было нельзя, а сказать стандартное «соболезную» не повернулся язык.

Как она и рассчитывала, ее вопрос вернул собеседника в реальность. Он перевел на нее уже осмысленный взгляд, чуть улыбнулся — устало. Покачал головой.

— Не знаю… — Поморщился, сжав зубы. — Опять.

Мэл поспешно встала. Почему-то компресс с ее кровью вызывал жжение не сразу, причем каждый раз через разные промежутки времени, и она никак не могла понять, что это означало и чем вызвано.

Амелия убрала тряпку, еще раз внимательно посмотрела место поражения и аккуратно стерла чистым полотенцем кровавые разводы. Отошла к столу, а Монтегрейн сразу же опустил штанину и сел.

— Не знаю, — повторил, когда Мэл была уже уверена, что щекотливая тема закрыта. — Он привык к своей физической неполноценности, но к концу войны стало отказывать не только тело, но и голова. Он стал терять связь с реальностью. — Невеселый смешок. — Конрад всегда говорил, что мозг — самое ценное, что у него есть. Так что, возможно, он просто не вынес эту потерю. А может, решил, что так будет проще передать мне полномочия, чтобы я руководил отступлением без оглядки на недееспособного главнокомандующего. А может…

Рэймер замолчал. Амелия обернулась: он все еще сидел, смотря куда-то в пол и кусая губы.

— А может, мне нужно было подумать, прежде чем вываливать на умирающего неприятную правду, — все же закончил мысль. Почувствовав ее взгляд, поднял на нее глаза, криво улыбнулся. — Правда, оказывается, не всегда во благо.

С этим она не могла поспорить. В итоге именно правда убила ее собственного отца. Кому нужна эта правда, если тот, кто ее слышит, не может этого вынести? Но является ли благом ложь во спасение, когда тянет за собой цепочку других сломанных судеб? Увы, на этот вопрос у нее тоже не было ответа.

Все-таки сказала:

— Мне жаль.

Отвернулась, продолжила прибирать за собой на столе.

Эйдан любил рассказывать о своей службе. Эмоционально, размахивая руками. Причем в подобной манере передавались как истории о том, как он, подобно гневу богов, врывался на боевом коне в самую бурю сражения и разметал врагов карающим мечом, так и рассказы о его слезах у могил погибших товарищей.

И не верила Мэл ему даже не потому, что знала это бездушное чудовище слишком хорошо, а потому, как именно он это рассказывал: с пафосом, с горящим взглядом, с удовольствием.

Монтегрейну она поверила безоговорочно. Потому и не нашла слов. Такие истории требуют молчаливой поддержки, а не ответной тирады.

Если бы Амелия была смелее, она бы, наверное, подошла и положила ладонь ему на плечо в знак того, что все понимает и не просит подробностей. Подойти и правда хотелось, но Мэл не была уверена, что ее саму поймут правильно.

— Прости, что спросила, — произнесла наконец, когда убрала все следы кровавой процедуры.

Он покачал головой.

— Самоубийство наследника не предавалось широкой огласке, но, поверь, об этом известно огромному количеству людей. Так что это не то чтобы тайна.

В этом она не сомневалась. Наверняка после возвращения с войны Монтегрейна допрашивали миллион раз, собирали доказательства того, что это не он приложил-таки руку к смерти наследника. Мэл помнила, как Бриверивз с пеной у рта доказывал обратное, и у него нашлось немало единомышленников, иначе бы слухи не расползись по всей Мирее.

— Я не про тайну, — сказала Амелия, надеясь, что Рэймер прочтет между строк. Пока что у него это прекрасно получалось, по крайней мере в отношении нее.

Она просто сказала, а он просто кивнул.

Так было лучше — без лишних слов.

— Доброй ночи. — Мэл убрала со стола все лишнее и шагнула к двери.

— Доброй, — эхом откликнулся Монтегрейн.

Не стал ее останавливать, и она была этому рада. Что-то произошло между ними. Амелия сама не знала когда: тогда, когда он вырвал ее из призрачных лап Эйдана из ночного кошмара, или когда обнимал на глазах у сестры, или когда они смеялись до слез, обсуждая выходки леди Боулер, или…

Неважно.

Она направилась к выходу, а он встал. В отличие от Гидеона, Монтегрейн не забывал о манерах, когда нога ему это позволяла. А раз сейчас боли не было, он взял трость и собрался ее проводить.

— Мэл, — вдруг позвал со спины.

Амелия обернулась.

Внезапно перед глазами полыхнуло красным, так ярко, что ей на мгновение показалось, что она ослепла.

Не сдержав стона, Рэймер рухнул на колени — с размаха, на колени, одно из которых было уже, возможно, неизлечимо травмировано. Согнулся, обхватив себя руками поперек живота.

Мэл обмерла от ужаса. Делиться своей кровью нужно не только с благими намерениями, но и с благими мыслями. «Любовь лечит, а ненависть убивает», — вот какое послание оставила ей в наследство бабушка. А о чем она думала сегодня? О Гидеоне, о погибшем принце, о несправедливости жизни. Что, если ее дурные мысли…

Амелия бросилась к скорчившемуся на полу мужчине и снова замерла на расстоянии шага. Нет, это был не сердечный приступ, и не предсмертная судорога свела его тело. Аура! Мертвая, блеклая аура сияла, наливаясь ярко-красным магическим цветом.

Слишком резко, поняла Мэл. Обрадовавшись эффективности лечения, она добавила в питье двойную порцию крови, и поврежденный магический резерв среагировал.

Амелия рухнула на колени рядом, коснулась плеча, попытавшись заглянуть в искаженное гримасой боли лицо.

— Рэйм. Ты слышишь меня?! Что ты чувствуешь? Говори!

Аура мощного боевика не просто сияла, как должна была по своей природе, она словно пульсировала, наливалась алым и гасла, чтобы мгновенно вспыхнуть вновь.

Место разрыва в районе колена мигало особенно ярко и быстро, заметно выбиваясь из общего движения ауры. И, вероятно, именно этот дисбаланс вызвал такую реакцию.

— Все… горит… Руки… — выдохнул Монтегрейн сквозь крепко сжатые зубы, все ещё не в силах разогнуться или хотя бы нормально дышать. Его тело сотрясала крупная дрожь, на лбу выступила испарина.

Боги, что она наделала?

И как теперь это исправить?!

Росток!

Больше Мэл не думала, действовала скорее инстинктивно. Подползла на коленях ближе и обняла, обвила своими руками поверх его собственных, судорожно стиснутых. Прижалась так крепко, как только могла.

Росток…

Попыталась сделать то, что делала в саду. Найти в своей душе островок гармонии и тепла, направить силу в ладони, поделиться.

Кажется, она заплакала. Не поняла как и в какой момент — ощутила лишь соленый привкус на губах и влагу на своих щеках. Уткнулась лицом в чужое крепкое плечо. И делилась всем, что у нее было, делилась как могла.

Тот росток в саду вымахал уже в настоящее здоровое растение и обзавелся собирающимся раскрыться бутоном…

Любовь лечит, а ненависть убивает…

А в ней так много нерастраченной любви — целый океан, спрятанный под коркой боли и отчаяния. Но она есть, потому что за месяц, проведенный в этом доме, корка боли истончилась и стала совсем прозрачной, показав то, что под ней.

И Амелия представила себе этот океан, скованный под толщей льда, — весной…

Почувствовав, что тело, которое она так крепко обнимает, больше не сотрясает безумная дрожь, Мэл открыла глаза, прищурилась, чтобы рассмотреть ауру, — та снова потускнела и перестала так неистово мерцать, однако в ней по-прежнему остались беспрестанно кружащиеся, словно испуганные рыбы в тесном аквариуме, красные всполохи.

Чужая теплая ладонь накрыла ее предплечье.

— Ты светилась, — хрипло произнес голос над ухом.

Амелия так растерялась этим словам, что даже не сообразила, что давно пора высвободиться и отстраниться.