Он поднял глаза.

— Я полагаю, что восьмеро — больше, чем ноль. И полагаю, что об этом бы никто не узнал, и никакой чести мне бы не было.

Морозов согласился на другой день, поставив три условия.

Первое: он не состоит на службе в отделении и не получает жалованья. Он работает по письменному поручению, и поручение это лежит в деле.

Второе: он не производит арестов и не участвует в них.

И третье: всякое его заключение подписывается им лично и остаётся в деле в подлиннике.

— Отчего третье? — спросил Свешников.

— Оттого, что через год или через два это будут читать другие люди, — сказал Морозов. — И я хочу, чтобы там стояла моя подпись под тем, что я написал, а не под тем, что из этого сделают.

Условия Свешников принял все три и по третьему сказал:

— Александр Петрович, вы понимаете, что подлинник с вашей подписью может обернуться против вас?

— Понимаю.

— При всякой власти.

— При всякой, — сказал Морозов. — И всё-таки я предпочту, чтобы через десять лет кто-нибудь прочёл, что я написал своей рукой, а не то, что за меня напишут.

Подполковник посмотрел на него долго.

— Знаете, — сказал он, — я за четыре года при вас выучил одну вещь, и она мне мешает жить.

— Какую?

— Что человек, который всё записывает, честнее того, который ничего не записывает, — сказал Свешников. — И что я, по этому счёту, человек нечестный: я пятнадцать лет служу и веду только те бумаги, какие велено.

Разбирать он начал восьмого июля.

Ему дали комнату в здании штаба, двух писарей и двести пятьдесят три заявления.

Первое, что он сделал, — прочёл все двести пятьдесят три подряд, за два дня, ничего не выписывая.

Это была метода, выработанная им ещё в прежней жизни: сперва прочесть весь материал, не разбирая, чтобы увидеть его целиком, и только после раскладывать.

Читая, он отметил три вещи, которые после легли в основание всего.

Первая: почти все заявления написаны в промежуток с восьмого по двадцать четвёртое июня.

То есть не по мере того, как люди вспоминали, а разом — в те две недели, когда в городе стало известно, что заявления принимают.

Вторая: пятьдесят один заявитель написал не одно заявление, а два и более.

И третья, самая существенная: ни в одном из двухсот пятидесяти трёх не значилось, что заявитель претерпел от обвиняемого лично.

Все писали не о себе.

Все писали о том, что человек «состоял», «говорил» и «вредный».

Второе — расписал их по разрядам.

Расписывал он их четыре дня и расписывал не по содержанию обвинения, а по тому, что заявитель мог знать.

Это было существенно, и Морозов объяснил разницу Шумскому, которого взял в помощь.

— Иван Никитич, смотрите. Всякое заявление содержит две вещи: что сказано и откуда автор это знает.

— И что важнее?

— Второе, — сказал Морозов. — Ежели человек пишет: «такой-то в декабре реквизировал у меня муку» — он был при этом, и мы можем проверить. А ежели пишет: «такой-то есть большевик» — он не был нигде, потому что быть при этом нельзя.

Разрядов вышло пять.

Первый: заявления по существу. Человек сообщает то, чему был свидетель: такой-то в декабре участвовал в разоружении такой-то части, такой-то производил реквизицию у меня в лавке по такому-то ордеру.

Таких оказалось сорок одно.

Второй: заявления о должности. Такой-то служил в таком-то отделе.

Восемьдесят шесть.

Третий: заявления о словах. Такой-то в трактире говорил, что власть народная и что буржуев надо к ногтю.

Шестьдесят два.

Четвёртый: заявления без всякого содержания. «Довожу до сведения, что такой-то есть большевик и человек вредный».

Сорок восемь.

Третий разряд — заявления о словах — Морозов после называл самым тяжёлым.

Их было шестьдесят два, и в них сообщалось, что человек говорил.

Говорил в трактире, в очереди, на службе, в бане.

Проверить это было нельзя никаким способом: слово не оставляет следа, свидетелей всегда двое-трое, и все они либо приятели заявителя, либо приятели обвиняемого.

Морозов писал по ним одинаковые заключения и написал шестьдесят два раза одну и ту же фразу:

«Сообщённое провѣркѣ не поддаётся, ибо основано на устныхъ показаніяхъ лицъ, состоящихъ въ отношеніяхъ съ заявителемъ либо съ обвиняемымъ.

Полагалъ бы дальнѣйшее производство прекратить за невозможностью установленія».

Из шестидесяти двух приняли пятьдесят одно.

По одиннадцати остальным дела остались, и по ним Морозов ничего сделать не смог.

И пятый разряд, ради которого Морозов после и считал, что взялся не зря.

Шестнадцать заявлений, в которых, кроме политики, содержалось нечто ещё.

Он выписал эти шестнадцать отдельно.

В одном сообщалось, что такой-то был при советах и что, кроме того, он не отдал заявителю долг в четыреста рублей.

Во втором — что такой-то большевик и что дом, в котором он живёт, по справедливости должен принадлежать заявителю.

В третьем — что такой-то служил в совете и что жена его прижила ребёнка неизвестно от кого.

В четвёртом заявитель, донося на приказчика, между делом упоминал, что готов принять его лавку в своё заведование.

Морозов разложил шестнадцать листов и просидел над ними вечер.

А после написал Свешникову записку в две страницы, и записка эта была первым, что он сделал по этому поручению.

«Изъ 253 заявленій 16 содержатъ, помимо политическаго обвиненія, указаніе на личный интересъ заявителя.

Полагаю, что число сіе занижено, ибо личный интересъ обыкновенно не указывается.

Прошу разрѣшенія по всякому заявленію устанавливать, во-первыхъ, кто заявитель, и, во-вторыхъ, въ какихъ отношеніяхъ онъ состоялъ съ обвиняемымъ до 26 мая.

Полагаю, что при таковой провѣркѣ значительная часть заявленій отпадётъ сама».

Порядок разбора Морозов установил себе сам и записал его в первый же день на отдельном листе, чтобы после не отступать.

«Порядокъ.

1. По всякому заявленію прежде всего установить заявителя: кто, гдѣ служитъ, судимъ ли, въ какихъ отношеніяхъ состоялъ съ обвиняемымъ.

2. Провѣрять сообщённое по документамъ, а не по показаніямъ: должность — по спискамъ, реквизицію — по постановленіямъ и складскимъ книгамъ.

3. Обвиняемаго опрашивать послѣднимъ, а не первымъ.

4. Не спрашивать: „признаёте ли“. Спрашивать: „что вы дѣлали такого-то числа“.

5. Всякое заключеніе писать въ трёхъ частяхъ: доказанное, спорное, неустановленное».

Третий пункт он поставил нарочно и объяснил себе так: человек, сидящий три месяца без допроса, на первом же вопросе соглашается со всем, что ему предложат.

Свешников разрешил.

Работа эта шла тяжелее всякой, какую он делал за пять с половиной лет, и тяжелее не по существу.

Она была однообразна.

Двести пятьдесят три листа, из которых сто с лишним написаны одинаково; двести пятьдесят три фамилии, которые надо проверить по спискам, по домовым книгам, по местам службы; сотни разговоров, где всякий второй начинает с того, что он ни при чём.

Морозов вставал в шесть, работал по своему отделению до трёх, а с трёх до девяти сидел в штабе над заявлениями.

Он выдержал этот порядок семь месяцев.

К октябрю он спал по пять часов и однажды, разбирая четвёртое за день дело, поймал себя на том, что перечитывает страницу третий раз и не понимает написанного.

После этого он завёл правило: не более пяти дел в день, а шестое — назавтра.

И записал: «Ошибка отъ усталости стоитъ здѣсь человѣка. Стало быть, отдыхъ есть часть работы, а не отступленіе отъ нея».

И через три недели Морозов положил перед ним первые цифры.

Из сорока восьми заявлений четвёртого разряда — тех, что без содержания, — он проверил тридцать.

Из тридцати:

в одиннадцати случаях заявитель состоял с обвиняемым в тяжбе, ссоре или долговых отношениях;

в шести — был его соседом по дому и имел с ним спор о квартире, дровах или сарае;