Морозов сел за стол и написал.

Он писал два часа, до четырёх утра, и написал три бумаги.

Первая — рапорт на имя начальника отделения о повторном проникновении в его квартиру, с описанием обстановки, с приложением пуговицы и шёлковой подвязки в качестве вещественных доказательств.

Вторая — записка Свешникову, с просьбой немедленно, не дожидаясь утра, усилить караул при арестованном Пахоме и при арестованном Дементьеве и не допускать к ним никого, включая лиц с бумагами от начальства.

Третья предназначалась не для дела.

Она была короткая, в шесть строк, и адресована человеку, адреса которого не существовало.

«Иванъ Ивановичъ.

Вашъ бывшій человѣкъ ходитъ по моей квартирѣ и оставляетъ на подушкѣ шнуръ отъ портьеры. Онъ подражаетъ Вамъ, какъ умѣетъ, и полагаетъ, что этимъ выслужится.

Я его возьму. Но прежде, чѣмъ я его возьму, онъ, по всей вѣроятности, кого-нибудь убьётъ, и это будетъ уже не Ваша вина и не моя, а наша общая.

Ежели Вамъ угодно, чтобы этого не случилось, — Вы знаете, гдѣ меня найти. Вы знали это весь годъ».

Он перечитал, сложил и утром отдал её единственному человеку, который мог знать, куда такое относят.

Он отдал её Стеше.

— Отнесут? — спросил он.

Стеша прочла — он не запечатывал — и посмотрела на него.

— Отнесут, — сказала она. — Только знаешь что, Александр Петрович? Ты пятый месяц с ним не видался, а пишешь ему, как старому знакомому.

— Он мне не знакомый.

— Он тебе, — сказала Стеша, — единственный человек в этом городе, с которым ты про своё говорить можешь. Оттого и пишешь.

Морозов не ответил, потому что возразить было нечем.

Дроботов, узнав про ночного гостя, повёл себя проще всех.

Он молча ушёл и через два часа вернулся с двумя городовыми и с распоряжением, выписанным задним числом на своё имя: «для охраны дома, в коем проживают чины сыскного отделения, в связи с участившимися кражами».

— Кузьма Игнатьевич, это подлог, — сказал Морозов, прочитав.

— Это, ваше высокоблагородие, распоряжение, — невозмутимо сказал Дроботов. — Кражи в нашем квартале и вправду участились, я справлялся: две за декабрь. А что вы там же проживаете — так это, извольте видеть, совпадение.

— Вас за это могут наказать.

— Мне до пенсии четырнадцать месяцев, — сказал надзиратель. — Пущай наказывают. А ежели вас в вашей же квартире удавят на девятый год моей при вас службы, я, Александр Петрович, с этим до могилы не разберусь.

Морозов посмотрел на него и не стал спорить.

Седьмого января, в девять часов утра, в сыскное отделение вошла ревизионная комиссия.

Работала она четыре дня.

Морозова от должности не отстранили — Вельяминов настоял, и настоял тем единственным доводом, который в таких случаях действует: чиновник перемещён приказом и через две недели убывает, отстранять его на две недели значит признать, что дело серьёзно, а дело покамест никакое.

Шкаф вскрывали при нём.

Бекетов вёл сличение сам: брал предмет, читал бирку, находил строку в описи, читал вслух, ставил отметку. Двое членов комиссии от департамента — молодой и старый, оба усталые — сидели рядом и подписывали.

За тринадцатый год через стол Морозова прошло семь дел и восемьдесят четыре предмета.

Восемьдесят три сошлись.

На восемьдесят четвёртом Аполлинарий Львович остановился и прочёл вслух, ровным своим канцелярским голосом:

— Дело об умышленном лишении жизни Гурьяновых. Предмет: застёжка медная, литая, длиною три вершка, с изображением звериной морды. По описи значится. В наличии имеется. — Он выдержал паузу. — При сём отмечается: предмет внесён в шкаф вещественных доказательств третьего января сего года, о чём чиновником Морозовым подан рапорт, в коем изложено, что до указанного числа предмет хранился у него на квартире.

Старший член комиссии поднял голову.

— То есть предмет отсутствовал?

— Предмет хранился ненадлежаще, — сказал Бекетов.

— Это разные вещи, милостивый государь.

— Это разные вещи, — согласился Аполлинарий Львович. — Оттого я и прошу занести мою формулировку, а не вашу. В описи предмет значится с апреля. Утрачен он не был. Обнаружен он не комиссией, а самим чиновником, который донёс о нарушении за четыре дня до ревизии, добровольно и с указанием обстоятельств.

— Обстоятельства какие?

Бекетов посмотрел на Морозова.

Морозов стоял у окна и молчал: они условились накануне вечером, в две минуты разговора, что говорить будет Бекетов, потому что всякое слово самого Морозова превратится в объяснение, а объяснять здесь было нечего.

— Обстоятельства изложены в рапорте, — сказал Аполлинарий Львович. — Чиновник полагал необходимым иметь предмет при себе ввиду связи его с иными производствами.

— Странное усердие, — сказал старший.

— В отделении, — сказал Бекетов, — за минувший год не возвращено прокурорским надзором ни одного обвинительного акта по делам этого стола. Я нахожу, что странное усердие даёт странные результаты, и полагаю уместным занести и это.

Молодой член комиссии, всё это время молчавший, вдруг спросил:

— А что это за предмет, собственно? Медная застёжка — какая ей цена?

— По оценке, приложенной к делу, — сказал Бекетов, — сорок пять копеек.

В комнате стало тихо на секунду, и Морозов, стоя у окна, увидел, как оба члена комиссии переглянулись.

Сорок пять копеек.

Чиновник, за год раскрывший шесть убийств, рисковал службой и свободой из-за предмета ценою в сорок пять копеек, и объяснить это в акте было нельзя ничем — ни корыстью, ни глупостью.

— Занесите оценку, — сказал старший, и голос у него сделался другой. — Занесите непременно.

Акт составили одиннадцатого числа.

Формула вышла та, о которой Морозов и просил: «допущено ненадлежащее хранение вещественного доказательства; утраты не последовало; нарушение устранено чиновником до начала ревизии, добровольно, с рапортом». Взыскание — на усмотрение начальства.

Вельяминов, прочитав акт, вызвал Морозова и сказал:

— Замечание с занесением. Подпишите.

Морозов подписал.

— Это, — сказал начальник отделения, — самое дешёвое, чем в моей практике кончалось дело о вещественном доказательстве, изъятом чиновником. И кончилось так не оттого, что я вас люблю, а оттого, что Аполлинарий Львович написал акт, как адвокат. Вы это цените?

— Ценю, — сказал Морозов.

— То-то. — Вельяминов снял очки. — А теперь скверное. Пока комиссия сидела, из департамента пришла вторая бумага. О ней я вам сказать обязан.

Он придвинул лист.

Департамент полиции извещал, что в связи с обстоятельствами, изложенными в акте ревизии, а равно и «по имеющимся в департаменте сведениям об обстоятельствах службы означенного чиновника», предполагается произвести проверку сведений о личности чиновника для поручений Морозова А. П. — с истребованием подлинных документов из губернии, послужного списка, метрической выписи и сведений о его происхождении.

Морозов прочёл это дважды.

Метрическая выпись.

Год он ходил по этому городу, подписываясь чужим именем, и знал, что единственная стена между ним и пропастью — та, что никому в голову не приходило проверить бумаги провинциального чиновника.

Теперь пришло.

— Когда? — спросил он.

— Запрос уйдёт в губернию на будущей неделе, — сказал Вельяминов. — Ответ придёт через месяц-полтора. Вы к тому времени будете в Москве. — Он посмотрел прямо. — Александр Петрович, я не спрашиваю, что там найдут. Я двадцать два года служу и научился не задавать вопросов, ответов на которые не выдержу. Но я вам скажу как человек, который вас проводит: что бы там ни было, у вас есть месяц.

Ответ пришёл двенадцатого января, и пришёл не письмом.

Утром двенадцатого, в отделении, Морозову доложили, что его спрашивают внизу. Он спустился и увидел у дежурного барьера человека, которого не видел с июля.