Первым был артельщик с Рязанского вокзала, признавший «мужика, что третьего дня спрашивал, где дешевле переночевать».

Вторым — и это сделал Гвоздёв, догадавшийся послать телеграмму в Чембарский уезд, — был родной брат покойного, приехавший через шесть дней и опознавший его по шраму на подбородке и по зубам.

Брата звали Игнат Тимофеевич, был он на четыре года старше, держал в деревне мелочную лавку и был единственным человеком в этом деле, который заплакал.

От него Морозов и узнал всё.

История была обыкновенная — то есть такая, каких по России в те годы были тысячи.

В девятьсот девятом Прохор Скоблин, имея жену и четверых детей и три десятины худой земли, продал избу, взял ссуду и уехал в Сибирь на казённый надел.

Первые письма приходили хорошие. Земли много, лес есть, дали лошадь, ссуду отработали. На третьем году — хуже: рожь вымерзла, скот пал.

В девятьсот двенадцатом умерла жена. В тринадцатом, летом, умерли двое младших.

— И он поехал домой, — сказал Игнат Тимофеевич, вытирая лицо. — В марте написал: продал всё, что было, еду. Двоих старших везу.

Морозов очень медленно положил перо.

— Двоих старших?

— Мишку и Груню, — сказал брат. — Мальчику двенадцать, девочке девять.

— Игнат Тимофеевич, а он писал, с чем едет? Деньги были при нём?

— Писал, — сказал брат. — Писал: продал дом, лошадь и всё, что было, выручил сто восемьдесят рублей, из них на билеты пойдёт сорок. Стало быть, вёз рублей полтораста.

Морозов записал.

Сто пятьдесят рублей в поясе у мужика на вокзальной площади — этого довольно, чтобы убить человека в любом городе мира и в любом веке.

— И вот ещё что, — сказал Игнат Тимофеевич. — Он в последнем письме чудное написал, я, признаться, не понял.

— Что написал?

Брат порылся за пазухой и достал сложенный вчетверо лист — письмо возил с собой, как возят такие письма.

Морозов развернул.

Почерк был неровный, крупный, с сильным нажимом — писал человек, привыкший к лопате, а не к перу.

«...А ещё, братъ, повезу тебѣ гостинецъ, каковой у насъ въ ямѣ нашли, когда колодезь копали. Мужики говорятъ, вещь старинная и за неё въ городѣ дадутъ денегъ. Я показывалъ въ Тюмени одному, онъ давалъ три рубля, а я не отдалъ, потому какъ, я думаю, она дороже стоитъ. Она, братъ, ночью свѣтится, вотъ те крестъ, и ребята боятся».

Морозов дочитал до конца, аккуратно сложил письмо и положил на стол.

Руки у него были совершенно спокойны.

— Игнат Тимофеевич, — сказал он. — Это письмо я у вас изыму под расписку. Оно вам вернётся, но не скоро.

— Берите, — сказал брат. — А что там такое-то?

— Гостинец, — сказал Морозов. — Из-за которого его, я думаю, и убили.

В комнате стало очень тихо.

— Игнат Тимофеевич. Дети. Их с ним не было.

— Как не было? — не понял тот.

— При нём никого не было, — сказал Морозов. — Его нашли одного.

Брат смотрел на него, ничего не понимая, и Морозов увидел, как до человека доходит.

Дальше пошло так, как идёт всегда, когда в деле появляются дети.

Быстро и очень скверно.

Первое, что сделал Морозов, — установил час, до которого детей ещё видели. Артельщик с Рязанского показал, что мужик спрашивал про ночлег «с двумя ребятишками» в субботу. Дальше — пустота: с воскресенья их не видел никто.

Второе: он взял у Игната Тимофеевича приметы, и приметы вышли те, какие бывают у детей, — то есть никакие. Мальчик русый, девочка русая, оба худые, одеты по-сибирски.

И третье, о чём он подумал прежде всего, но сказал вслух только Гвоздёву, отойдя в сторону.

— Спиридон Афанасьевич. Отца убили в ночь на четырнадцатое. Нынче восемнадцатое.

— Четверо суток, — сказал надзиратель.

— Четверо суток, — сказал Морозов. — И вот что мы с вами будем помнить всё это время: их, скорее всего, уже нет в живых. А искать будем так, будто они живы. Потому что если они живы, то каждый час против нас.

Морозов поднял по тревоге всё, что у него было, и поднял в тот же час, не откладывая до утра. К вечеру приметы двоих детей — мальчика двенадцати лет и девочки девяти, в сибирской одежде, говорящих на пензенский лад, — разошлись по всем частям Москвы, по вокзалам, ночлежкам, приютам, больницам и полицейским домам.

Он сделал больше: он поехал к Пересветову домой, в девятом часу вечера, чего в Москве не делали.

Пересветов жил на Пречистенке, в собственном доме, и Морозов, поднимаясь по лестнице в девятом часу вечера, отлично понимал, что делает: чиновник, явившийся к начальнику домой, либо приносит нечто чрезвычайное, либо теряет место.

Пересветов выслушал в халате, стоя у стола.

— Двое?

— Двое, ваше превосходительство. Прибыли с отцом в Москву числа десятого-одиннадцатого. Отец убит в ночь на четырнадцатое. С тех пор четвёртые сутки.

Начальник отделения помолчал ровно секунду.

— Берите людей, сколько нужно, — сказал он. — Всех, кого найдёте в отделении. И городовых по частям я через градоначальство подниму сегодня же.

— Благодарю.

— Не благодарите, — сказал Пересветов и посмотрел на него тяжело. — Александр Петрович. Вы понимаете, что мы четверо суток потеряли?

— Понимаю.

— И я понимаю, — сказал Пересветов. — Мы потеряли их оттого, что дело шло по вокзальному разряду, а по вокзальному разряду у нас ищут неделю и списывают.

Он потянулся за сюртуком.

— Идёмте. Я с вами.

Искали трое суток.

Искали так, как в Москве искали редко: Пересветов поднял через градоначальство городовых по всем частям, отделение бросило текущее, и сто с лишним человек обходили ночлежки, чайные, ярмарочные балаганы, приюты, богадельни, извозчичьи дворы и подвалы.

Морозов вёл поиск сам и построил его не по-московски, а по-своему: не расширяющимися кругами от вокзала, а от вопроса.

— Двое детей, — говорил он агентам, собрав их в четвёртом часу ночи. — Мальчик двенадцати лет, девочка девяти. Отец убит в ночь на четырнадцатое. Четверо суток они где-то живут. Спрашивайте себя: где может четверо суток прожить пара детей в чужом городе, без денег и без языка?

— Как это — без языка? — не понял кто-то.

— Они говорят по-пензенски, — сказал Морозов. — В Москве это слышно с первого слова. Значит, всякий, кто с ними заговорил, это заметил и запомнил.

Он расписал места, где детей подбирают: рынки, где им дают работу за еду; чайные, где их пускают греться; монастырские ворота, где подают; и, наконец, те дома, где детей берут не из жалости.

Последнее он не стал произносить вслух при всех, а сказал отдельно Гвоздёву и двум старшим агентам.

— Спиридон Афанасьевич, вы этот разряд знаете лучше меня. Девять лет девочке.

Гвоздёв побагровел.

— Знаю, — сказал он. — Я по этому разряду сам ходить буду.

Морозов не спал две ночи и на третью заснул сидя, в отделении, и был разбужен Гвоздёвым в шестом часу утра.

— Нашли, — сказал надзиратель.

Морозов встал.

— Живы?

— Девочка жива, — сказал Гвоздёв. — Мальчика нет.

Груню Скоблину нашли в Марьиной роще, в чайной у Крестовской заставы, где она третьи сутки мыла посуду за еду.

Нашёл её не агент и не городовой. Нашла её посудомойка той же чайной, сорокалетняя баба по имени Настасья, которая три дня назад пустила девочку погреться и оставила при себе, а на четвёртый услышала от разносчика газет, что по Москве ищут двоих детей из Сибири, — и пошла в полицейский дом сама.

Морозов приехал в чайную через сорок минут.

Девочка сидела в углу у печки, на низкой скамейке, и держала на коленях жестяную кружку.

Ей было девять лет. Она была маленькая для своих лет, стриженая после болезни, в чужой кофте с подвёрнутыми рукавами, и смотрела на входящих так, как смотрят зверьки в клетке: не с испугом, а с готовностью.

Морозов остановился в дверях.

— Настасья, — сказал он, не подходя. — Она ела нынче?

— Ела, — сказала посудомойка. — Я ей щей налила.