Она есть не запретъ, а объясненіе: людямъ надобно знать, отчего худо, и всё.

А поступаютъ они по-прежнему».

Счёт, о котором говорил Свиридов, Морозов начал в декабре.

Он взялся за это сам и понимал, что делает работу, которая не относится ни к какому его делу и которой не поручал никто.

Он выбрал четыре деревни: Ерестную, Малый Оёш, Бугры и Кривощёково.

Выбирал он их по трём условиям и записал условия прежде, чем ехать.

Первое: деревни должны стоять на курганной земле, чтобы вещи в них вообще встречались.

Второе: они не должны быть соседними, чтобы в них не рассказывали друг про друга.

И третье, о котором он думал дольше всего: он не должен знать заранее, в каком дворе что лежит.

Последнее и было самым существенным.

«Ежели я поѣду въ ту деревню, гдѣ мнѣ уже извѣстенъ больной, я найду при нёмъ вещь и сочту сіе подтвержденіемъ.

А надлежитъ обойти всѣ дворы подрядъ и считать то, что есть, а не то, чего я жду».

Все четыре стояли на курганной земле, во всех четырёх копали погреба, и во всех четырёх, по его сведениям, находили.

Порядок он установил такой.

Сперва обойти дворы и установить, в скольких есть выкопанные вещи: медные или каменные, с изображением зверя.

После — не спрашивая о вещах, установить, в скольких дворах есть лежачие больные.

И только потом сложить.

Второе он поручил не себе: Мария Игнатьевна обходила дворы и спрашивала о больных под предлогом, который в двадцать первом году не вызывал ни малейшего подозрения, — она составляла сведения для уездного отдела здравоохранения о нуждающихся в медицинской помощи.

Порядок опроса Морозов написал ей на листе и просил держаться его буквально.

«1. О вещахъ не спрашивать вовсе, ни намёкомъ.

2. Спрашивать: есть ли въ дому лежачій, сколько лѣтъ, съ какого мѣсяца, чѣмъ боленъ по мнѣнію домашнихъ, былъ ли фельдшеръ.

3. Записывать то, что скажутъ, безъ поправокъ. Ежели скажутъ „отъ сглазу“ — писать „отъ сглазу“.

4. Дворы обходить подрядъ, не пропуская ни одного, включая тѣ, гдѣ заранѣе видно, что больныхъ нѣтъ».

Четвёртый пункт он объяснил отдельно:

— Мария Игнатьевна, самое важное — это дворы, где никто не болен. Их будет девять из десяти, и они покажутся вам пустой работой. Они и есть вся работа.

Это, между прочим, было правдой: такие сведения действительно собирались, и она их действительно передала.

Работа эта была самой странной за девять лет, и Морозов отдавал себе в этом отчёт.

Он, заведующий уголовным розыском города с семьюдесятью тысячами жителей, в свободные дни ездил по деревням и считал дворы.

Он не мог объяснить этого никому.

Пантелееву он сказал правду наполовину: что проверяет по делу Ефимова, много ли в уезде копают курганы и не идёт ли это промыслом.

Это было законно — раскопки без разрешения воспрещались — и на две трети верно.

Марии Игнатьевне он не объяснил вовсе, и она не спросила.

Она вообще за пять лет службы не задала ему ни одного вопроса о том, зачем.

А Шумскому — которому шёл двадцать четвёртый год и который к двадцать второму году вёл дела не хуже самого Морозова — он сказал так:

— Иван Никитич, я в этом деле себе не хозяин. Я вам скажу, что оно есть, и не скажу, что оно такое.

— И не надо, — сказал Шумский.

— Отчего не надо?

— Оттого, Александр Петрович, что я при вас шестой год, — сказал он. — И ежели вы чего-нибудь не говорите, стало быть, на то есть причина, а спрашивать — только вас же и подводить.

Работа заняла январь и февраль двадцать второго года.

Итог Морозов свёл первого марта и свёл на одном листе.

Дворов обойдено — триста девяносто четыре.

В них дворов, где имеется выкопанная вещь означенного рода, — сорок один.

Из этих сорока одного двор, где есть лежачий больной, — одиннадцать.

В остальных трёхстах пятидесяти трёх дворах лежачих больных — сорок восемь.

Морозов посчитал.

В дворах с вещами больных было двадцать шесть на сотню.

В дворах без вещей — тринадцать с половиной на сотню.

Вдвое.

Он сидел над этими двумя цифрами весь вечер.

А после сделал то, чего Свиридов ему не говорил и до чего дошёл сам.

Он стал разбирать эти одиннадцать по одному.

Из одиннадцати:

в трёх вещь лежала в жилой комнате, ближе двух аршин от того места, где спит больной;

в двух — в сундуке в той же комнате, но дальше;

в четырёх — в сенях, в амбаре, в чулане, то есть вне жилья;

и в двух хозяева не могли сказать, где она лежит, потому что не помнили.

А после он разобрал самих больных.

Из одиннадцати: четверо были старики за семьдесят; трое болели чахоткой в открытой форме, с кашлем и кровью; один был парализованный после удара.

И трое — трое — лежали со слабостью без жара, без болей и без кашля.

Все трое — из тех трёх дворов, где вещь лежала ближе двух аршин.

Морозов посчитал ещё раз и записал итог.

«Изъ 41 двора съ вещами больныхъ 11.

Изъ 11 больныхъ восьмеро больны опредѣлённою и объяснимою болѣзнью: старость, чахотка, ударъ.

Трое больны тою самою слабостью.

И всѣ трое — тѣ, у кого вещь лежитъ въ жиломъ помѣщеніи ближе двухъ аршинъ.

Въ 353 дворахъ безъ вещей больныхъ 48, и изъ нихъ ни одинъ не боленъ означеннымъ образомъ: всѣ 48 имѣютъ болѣзнь, которую фельдшеръ назвалъ бы».

Он проверил себя и здесь — потому что за девять лет выучил, что цифра, подтверждающая твою мысль, требует проверки строже той, что её опровергает.

Он проверил три возражения.

Первое: не оттого ли в дворах с вещами больше больных, что это дворы победнее?

Он сличил: из сорока одного двора с вещами двадцать три были среднего достатка, одиннадцать зажиточных и семь бедных. По достатку они не отличались от прочих.

Второе: не оттого ли, что в этих дворах больше народу?

Сличил: в сорока одном дворе жило в среднем шесть человек, в прочих — пять с половиной. Разница ничтожна.

И третье, самое неприятное: не спрашивала ли Мария Игнатьевна о больных как-нибудь иначе в тех дворах, где знала о вещи?

Этого он проверить не мог — и оттого записал прямо:

«Третьяго возраженія я устранить не могу.

Оно устраняется только тѣмъ, что М. И. не знала, въ какихъ дворахъ есть вещи: списокъ сорока одного я составилъ послѣ, а она обходила прежде».

Он положил перо и посидел.

Девять лет он собирал случаи и все девять лет собирал их так, как ему и сказали: искал несчастье и находил его.

А за три месяца по чужому совету получил то, чего не имел ни разу.

Не тридцать случаев подряд.

Соотношение.

Он записал последнюю строку в тот же вечер:

«Сіе есть первое настоящее наблюденіе за девять лѣтъ.

Оно не доказываетъ ничего о причинѣ. Оно доказываетъ одно: что сіе не совпаденіе и не суевѣріе.

И что человѣкъ, который сіе установилъ, — не я, а Н. А. Свиридовъ, которому я не сказалъ ни слова правды».

Свищов умер восемнадцатого марта двадцать второго года, семидесяти лет.

Морозов приехал за два дня до того и просидел у него вечер.

Старик был в памяти и говорил медленно.

— Александр Петрович.

— Я здесь.

— Ты вот что, — сказал Свищов. — Ты после меня один останешься. Из тех, кто оттуда.

— Останусь.

— Оно тяжело, — сказал старик. — Я семнадцать лет прожил и всё думал: вот есть человек, который знает, что я не тутошний. Сперва хозяин, потом ты.

Он помолчал.

— А у тебя такого не будет.

Морозов не ответил.

— Ты вот что, — сказал Свищов после паузы. — Ты записывай.

— Я записываю.

— Всё записывай, — сказал он. — Не про вещи. Про себя. Что помнишь оттуда.

— Зачем?

— А затем, что забудется, — сказал Свищов. — Я вот нынче лежу и не помню, как телефон работает. Знал ведь.

Он умер во сне, в ночь на восемнадцатое.

Хоронили его девятнадцатого, на том самом городском кладбище, в ста саженях от сторожки, под полом которой стояли два ящика.