Морозов записал: сидели двое, пили чай; один вставал резко; посуду за собой никто не убрал.

Он вспомнил при этом декабрьскую комнату на Свечном, где чужой гость унёс свой стакан, и подумал, что за девять месяцев в этом городе научился читать чайную посуду не хуже, чем следы на снегу.

На столе стояли ванночки — три, с проявителем, с водой, с закрепителем; жидкость в них была старая, выдохшаяся. Рядом лежали пинцеты, стеклянная мензурка и стопка отпечатков — свежих, ещё волнистых от сушки: портрет дамы в шляпе, дважды; портрет офицера; детская группа.

А слева от стола, у стены, стоял шкаф с негативами — высокий, с ячейками, и в ячейках, рядами, стояли стеклянные пластины в конвертах, помеченные номерами.

В третьем ряду сверху зияла пустота: одной коробки не было. Морозов измерил взглядом: коробка на полсотни пластин, вершков десять в длину.

— Что здесь стояло? — спросил он, обернувшись к двери, где мялся ретушёр.

Осип Гроховский, худой молодой человек лет двадцати шести, с длинными пальцами и красными веками, посмотрел на шкаф и заметно побледнел.

— Не могу знать, — сказал он.

— Осип... по батюшке?

— Мартынович.

— Осип Мартынович, вы здесь третий год работаете, а негативы у вас в номерном порядке. Что стояло в третьем ряду?

Ретушёр молчал.

— Хорошо, — сказал Морозов. — Тогда скажите иначе. Есть у Эдуарда Карловича негативы, которые он держал отдельно от прочих?

Гроховский облизнул губы.

— Есть, — сказал он тихо. — Только я их не касался, вот вам крест. Хозяин их сам держал и сам печатал. И ключа от той коробки мне не давали.

— Что на них?

— Публика, — сказал ретушёр.

— Какая?

— Разная, — сказал Гроховский и посмотрел в пол. — Господа. Дамы. Только не такие, как в альбомах.

Морозов помолчал, глядя на пустое место в третьем ряду.

Дело складывалось быстро, чисто и очень удобно: фотограф, державший отдельную коробку с негативами, которые не показывают в альбомах; поздние посетители под вуалью и с поднятым воротником; пропавшая коробка; удавка из собственной портьеры, взятая под руку, — то есть убийство без обдумывания, в разговоре.

Складывалось так удобно, что Морозов, стоя над телом, поймал себя на неприятной мысли: он второй час на месте, а версия у него уже готова целиком, и он не сделал для неё ровным счётом ничего.

— Пётр Артемьевич, — сказал он приставу. — Ателье опечатать, никого не пускать, включая господина ретушёра. Швейцара и дворника — ко мне на Офицерскую к трём часам. И вот ещё что.

— Слушаю.

— Кто вам сообщил об убийстве?

Пристав удивился.

— Как кто? Помощник ихний, Гроховский, прибежал в часть.

— В котором часу?

— В девять с четвертью.

— А в отделение когда доложили?

— В половине десятого, — сказал пристав. — Как положено-с.

— А кто именно доложил, что дело следует передать в сыскное, и притом в мой стол?

Пристав поскрёб бороду.

— Так это уж от вас распорядились, — сказал он. — Мне из отделения телефонировали: дело газетное, поручается столу Морозова, ждите Морозова. Я и ждал.

— Кто телефонировал?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие. Голос чиновничий.

Морозов кивнул, поблагодарил и вышел на лестницу, где пахло пылью и осенью.

Опыт, о котором он думал три ночи, начинался сам собою, без его участия, — и это было ровно то, чего он хотел, и ровно то, чего он боялся.

Устройство опыта он придумал ещё в августе и теперь только приладил его к делу.

Всякая проверка такого рода строится на одном: сведение, известное одному человеку, должно всплыть там, где ему всплыть неоткуда. Значит, надо иметь несколько сведений — разных, ложных, но правдоподобных — и раздать их поимённо, каждому своё. А после смотреть, какое из них вернётся.

Морозов постоял на площадке, глядя в лестничное окно, и распределил.

Дроботову он скажет одно. Бекетову — другое. Стеше — третье. Приставу с околоточным — четвёртое. И у каждого сведения должна быть одна общая черта: оно должно быть таким, чтобы, будучи передано дальше, заставило кого-то шевельнуться.

Он поймал себя на том, что ему противно.

Тридцать лет он ловил преступников и ни разу не ставил ловушек на своих. Так делали другие — те, кого он в прежней жизни презирал: люди из внутренних отделений, специалисты по проверке сотрудников, у которых ко всякому подчинённому прилагалось досье. Он всегда полагал, что человека надо либо гнать, либо доверять ему.

И вот, пожалуйста: спускается по лестнице дома на Невском, прикидывая, какую ложь дать Дроботову, чтобы тот её пересказал.

— Ну и хорош, — сказал он себе вслух на площадке второго этажа, и швейцар, стоявший внизу, посмотрел на него с уважением, приняв, должно быть, на счёт покойного.

— Удавлен, — сказал Штейн. — Шёлковым витым шнуром, каковой вы мне любезно прислали, и именно им: волокна в борозде соответствуют. Сзади, стоя. Смерть от асфиксии, время — между девятью вечера и часом ночи, ближе к началу этого промежутка.

— Рост?

— Убитый ваш — два аршина восемь вершков, мужчина крупный, — Штейн показал руками. — Борозда идёт снизу вверх и перекрещивается на затылке низко. Это значит, что тянули с уровня его плеч или ниже. Человек ростом с него тянул бы ровно; человек выше — сверху вниз. Ваш душитель ниже покойного вершка на четыре-пять.

— Или это была женщина.

— Или женщина, — согласился прозектор. — Только вот что: сил тут требовалось меньше, чем принято думать. Он сидел, Морозов. У него на брюках сзади, на седалище, свежая пыль с табурета, а табурет стоял у стола. Он сидел, работал и, надо полагать, разговаривал; сзади подошли, накинули и упёрлись коленом в спинку. Такое, милостивый государь, делает и барышня, если очень захочет.

— В карманах?

— Часы, портмоне с восемнадцатью рублями, ключи, гребень, — перечислил Штейн. — Ничего не взято.

— Руки?

— А вот руки любопытны. — Прозектор поднял простыню. — Ногти обломаны на правой, под ними волокна того же шнура: рвал петлю. А на левой ладони, вот здесь, — свежий порез, тонкий, глубиною в полстроки, и притом не от ножа. Это стекло, милостивый государь. Такой порез бывает, когда берут разбитую пластину или держат осколок.

Морозов насторожился.

— В лаборатории битого стекла не было. Я смотрел пол.

— Значит, стекло унесли, — сказал Штейн и накрыл руку. — Либо порез не сегодняшний, а вчерашний, — но, судя по краям, всё-таки сегодняшний, часа за два-три до смерти. И ещё одно, чего вы не спросили, но что вам понадобится: у покойного правое веко и правая скула в старой татуировке пороховой — стреляли когда-то в упор мимо, и не в этом году, а лет двадцать назад. Ваш фотограф в молодости, судя по всему, жил интереснее, чем в зрелости.

Ридель, впрочем, и в зрелости жил интересно — это выяснилось за два дня.

Ателье «Светопись» держалось на трёх ногах.

Разбирался в этом Морозов два дня и разбирался с интересом: фотографическое дело в тринадцатом году было ремеслом молодым, прибыльным и стоящим на самой границе между искусством, торговлей и тем, что в его прежней жизни называлось бы сбором персональных сведений. Человек с аппаратом за десять лет сделался в столице фигурой: без него не обходились ни свадьба, ни похороны, ни открытие магазина, ни семейный юбилей. И всякий раз, снимая, он оставлял у себя стеклянную пластину, на которой люди были такими, какими сами захотели показаться.

Первая нога — обыкновенная: портреты, детские группы, свадьбы, визитные карточки. Вторая — заказы от газет и от торговых домов: снимки товаров, видов, зданий. И третья, о которой в приёмной не говорили, но которая, по прикидкам Морозова, кормила лучше первых двух.

Ридель снимал то, чего другие не снимали.

Началось это, как объяснил наконец разговорившийся ретушёр Гроховский, лет пять назад и вполне невинно: господа заказывали портреты в частном роде — с дамой, не являющейся супругой; дама заказывала карточку для подарка, и карточка была не та, какую показывают тётушке. Ридель работал аккуратно, печатал сам и молчал, за что брал втрое.