Четвёртого Морозов устанавливал двенадцать дней и установил его по накладным.

Прежде накладных он перебрал очевидное и потратил на это четыре дня.

Он проверил всех, кто мог давать подводы: гужевой отдел, транспортную часть продотдела, две артели ломовых извозчиков и трёх частных владельцев лошадей, ещё уцелевших в городе.

Из них восьмеро подходили по положению.

Он проверил восьмерых по расходам — тем же способом, каким проверял всякого за восемь лет: что купил, чем платит, как живёт.

Ничего.

И на пятый день он записал в тетради: «Ищу не тамъ. Человѣкъ, дающій подводы, не обязанъ ими владѣть. Онъ обязанъ подписывать бумагу».

После этого он взялся за накладные.

Ход был простой и после казался очевидным, а дался не сразу.

Всякий вывоз с распределителя оформлялся накладной, и накладные эти хранились — в отделе и на самом распределителе.

Морозов взял их за май, июнь и июль.

Их было четыреста с лишним.

Он искал среди них те, по которым муку вывозили ночью, — и не нашёл ни одной: ночных накладных не выписывали вовсе.

Тогда он переменил признак.

Он стал искать не время, а лишнее.

Он сличил накладные с книгой прихода: сколько пришло на распределитель и сколько с него ушло по всем основаниям.

И на девятый день нашёл.

За три месяца с четвёртого распределителя ушло по накладным на девятьсот сорок пудов больше, чем на него пришло.

Девятьсот сорок.

Морозов посидел над этой цифрой и понял, как это делалось.

Они не вывозили тайком.

Они вывозили по бумаге — но по бумаге, оформлявшей возврат: мука якобы возвращалась на склад как испорченная, пересортица и негодная к выдаче.

Возврат на склад проверяли хуже всего, потому что он никому не был интересен.

Морозов взял эти накладные — их оказалось двадцать три — и посмотрел на подписи.

Все двадцать три были подписаны принимающим.

Подпись стояла одна и та же.

«Заведующій гужевымъ транспортомъ отдѣла снабженія Т. Кулаковъ».

Морозов смотрел на эту подпись минуты три.

Тимофей.

Он проверил на другой же день и убедился: Кулаков Тимофей Петрович, двадцати восьми лет, заведующий гужевым транспортом отдела снабжения, — сын того самого Кулакова, бывшего мукомола, который в восемнадцатом году купил донос на Гурьева и который с четырнадцатого августа сидел у чрезвычайной комиссии по делу об убийстве Стеклова.

Отец сидел.

Сын подписывал накладные.

Морозов записал в тетради в тот же вечер:

«Отца взяли какъ бывшаго владѣльца мельницы и врага.

Сынъ въ это время возилъ муку по подложнымъ накладнымъ и, по всей вѣроятности, убилъ Стеклова.

И, ежели я не установлю сего въ ближайшіе дни, отца разстрѣляютъ за то, чего онъ не дѣлалъ, а сынъ будетъ ходить».

Прежде задержания Морозов проверил его четыре дня, и проверил осторожно.

Он установил: Тимофей Петрович Кулаков, двадцати восьми лет, окончил городское училище, с пятнадцатого по семнадцатый год служил в конторе отцовской мельницы, в семнадцатом призван и в восемнадцатом вернулся по ранению.

С девятнадцатого — при отделе снабжения.

Женат не был, жил отдельно от отца, в двух комнатах на Гондатти.

Тратил много: в августе купил кожаное пальто, в июле — золотые часы.

И — что Морозов отметил особо — в первой половине августа никуда не выезжал, хотя по должности выезжал постоянно.

Он сидел в городе.

Морозов записал: «Съ 12 по 20 августа не выѣзжалъ ни разу. Человѣкъ, у котораго убили сообщника, не уѣзжаетъ: онъ смотритъ, чѣмъ кончится».

Тимофея Кулакова взяли третьего сентября.

Взяли по делу о недостачах — по постановлению за подписью Морозова и Пантелеева, законно, с обыском.

При обыске нашли: двести сорок тысяч рублей, четыре фунта золота в изделиях и револьвер системы «наган» с семью патронами.

Из барабана недоставало двух.

Пули пришлось добывать отдельно, и это заняло у Морозова четыре дня.

Тело вскрывали в августе, при чрезвычайной комиссии, и пули были извлечены и приобщены к их делу.

Он просил их через Пантелеева и получил на третий день — под расписку, на двое суток.

Морозов расписался и после отметил, что за восемь лет впервые расписывался в получении вещественного доказательства по чужому делу.

Он отправил револьвер и обе пули на сличение — и сличать пришлось самому, потому что никакой экспертизы в городе не существовало.

Он делал это два дня, по способу, который знал теоретически: стрелял в мешок с ветошью и сличал следы нарезов под лупой.

Заключение он написал сам, оговорив прямо, что произвёл сличение за неимением специалиста и что выводы его имеют силу предположения.

Вывод был: пули выпущены, по всей вероятности, из этого оружия.

Фуражка решила дело прежде револьвера.

Морозов вспомнил о ней на третий день после ареста и затребовал через Пантелеева: фуражка, найденная на полу у порога, при осмотре была описана и приобщена.

Её принесли.

Она была тёмно-синяя, суконная, форменного образца — из тех, что носили служащие транспортных отделов, — и внутри, на подкладке, имелось чернильное пятно и полустёртая надпись.

Надпись читалась: «Т. К.»

Морозов предъявил её Кулакову на пятые сутки, при двух свидетелях, вместе с одиннадцатью другими фуражками — своей, Шумского и девятью, взятыми в отделе снабжения.

Он попросил его выбрать свою.

Кулаков смотрел на них долго и не взял ни одной.

Тогда Морозов предъявил ему двух свидетелей из того же отдела, которые опознали фуражку по чернильному пятну.

Тимофей Кулаков сознался на шестые сутки.

Он сознался тяжело, не сразу и без всякого раскаяния.

Он рассказал, что Стеклов в августе испугался и потребовал прекратить.

Что он на это не согласился.

Что одиннадцатого августа они поссорились, а двенадцатого он пришёл к нему ночью — поговорить.

Что Стеклов его впустил, налил, и они сидели за столом.

И что после десяти минут разговора он понял: тот всё равно пойдёт заявлять.

— Он так сказал?

— Он сказал: Тимофей, я завтра сам пойду, — ответил Кулаков. — Пойду и всё скажу, покуда не взяли.

— И вы выстрелили.

— И я выстрелил.

Морозов записал это дословно.

Дальше было то, ради чего он вёл это дело три недели и о чём после написал в отчёте одной строкой, а в тетради — подробно.

Он пошёл к Пантелееву и положил перед ним всё: показания Синицына, Долматова, накладные, заключение по револьверу и сознание Кулакова-младшего.

— Матвей Тимофеевич. Убийство Стеклова раскрыто. Оно не политическое.

Пантелеев читал сорок минут.

— И что вы хотите?

— Чтобы это попало туда, где сидят одиннадцать человек, — сказал Морозов.

Попало оно через шесть дней.

Шесть дней стоят того, чтобы их описать, потому что в них было всё положение Морозова в двадцатом году.

В первый день Пантелеев подал материал через себя — так, как условились в августе.

На второй ответа не было.

На третий Морозова вызвали — не в комиссию, а в милицию, и разговаривал с ним человек оттуда: молодой, лет двадцати шести, вежливый и настороженный.

Он задал четыре вопроса, и все четыре были не о деле.

Откуда Морозов знал, что убийство не политическое.

Отчего он взялся за продотдел именно в мае.

Кто ему указал на Кулакова.

И — четвёртым — служил ли он при Колчаке.

Морозов ответил на все четыре и ответил ровно.

На первый — что по осмотру.

На второй — что жалобы пошли в апреле, и предъявил книгу входящих.

На третий — что никто не указывал, а вышло по накладным.

А на четвёртый сказал:

— Служил. С мая восемнадцатого по декабрь девятнадцатого, заведующим розыскным отделением. Об этом есть в моём деле, и я это писал во всех анкетах.

Молодой человек посмотрел на него.

— И при белых вы тоже, стало быть, ловили воров.