— Да, Евдокия, я тоже хотел бы узнать ответ на этот вопрос, — проговорил необыкновенно серьезный Поликарп Харитонович, который зачем-то спустился из своего кабинета. Хотя глупо спрашивать зачем — как раз для того, чтобы задать этот вопрос. А после небольшой паузы и глядя на меня в упор добавил: — Пока только на этот.

Ну вот, Дусенька, доигралась… Табун панических мурашек пронесся от кончиков пальцев ног до кончиков моих рыжих волос. Паника в одно мгновение вытеснила все конструктивные мысли. И ведь я сама в этом виновата! Расслабилась, перестала следить за языком, решила блеснуть знаниями, зачем-то поддеть князя. Дура! Хотя ничего в этом удивительного нет. Уж слишком защищенной я себя ощущала, слишком уверенно начала себя чувствовать за спиной влиятельного отца и любящей матери. И совсем забыла, что все это предназначалось отнюдь не мне, иномирянке Дарье Сорокиной, а княжне Евдокии Раевской, которой я себя ощущала.

Маменька, удивленная внезапным появлением мужа, встала и подошла к нам поближе. Я посмотрела на них и представила, что будет, если они сейчас узнают о том, что я вовсе не их дочь, а пришлая, чужая, поселившаяся в теле их ребенка душонка. И испытала дикий ужас. Почему-то показалось, что они обо всем уже догадались и сейчас лишь хотят услышать от меня признание. С чего вдруг на меня накатило это непонятное чувство? Не знаю. Но паника мешала думать, накатывая волнами, рисуя все более страшные и неправдоподобные сценарии развития событий. И боялась я вовсе не того, что после этого со мной могут что-то сделать. Я боялась увидеть в их глазах разочарование и омерзение, боялась, что эти ставшие за такой короткий срок родными люди возненавидят меня! И хуже всего, что я понимала, что они имели на это полное право. И тут уж оправдания не будут значить ни-че-го…

— Дусенька, что с тобой? — услышала я как сквозь вату взволнованный голос маменьки. — Поликарп! Да что с ней такое⁈ Посмотри, она же побледнела, как полотно! Что ты ей такого сказал⁈ Дуся!..

Напряжение в моей голове продолжало нарастать. В памяти проносились счастливые мгновения, когда мы проводили время в беседах с маменькой, как отец незримо поддерживал меня во всех моих начинаниях, как мы шалили с Марьей и Сережкой, как пели и обнимались с девчонками, как дурачились с братьями, двумя рыжими оболтусами, как общались с Заславским… И я ощущала, что все это теряю… Перед моим внутренним взором моя новая очень счастливая жизнь утекала, как песок сквозь пальцы, и не было никакой возможности этот процесс остановить или замедлить…

Паника и ощущения собственного бессилия и глупости достигли пика, перед глазами все помутилось. Я увидела взволнованного Дмитрия и ощутила чью-то руку, которая сжала мою, то ли в жесте поддержки, то ли чтобы просто привлечь внимание. В последнее мгновение ускользающего сознания мелькнула дурацкая и совершенно неуместная мысль: «Вот, Дусенька, и пришла тебе… перезагрузка».

Приходила я в себя медленно. Сначала услышала чью-то речь, и только потом начала ее понимать.

— Доктор, что с ней? — Голос слышался откуда-то издалека, и я его не узнала.

— Сильнейшее нервное перенапряжение.

Оу, с каких это пор сотрясение мозга от упавшего на голову кирпича называется нервным перенапряжением?

— Вы должны понимать, что Евдокия Поликарповна не так давно вообще пребывала в довольно странном состоянии, а тут на нее свалилось столько переживаний!

Пф, Евдокия Поликарповна! Это ж надо имечко какое у женщины! Такие разве что лет двести или триста назад в ходу были. Теперь понятно, что говорят не обо мне. Видимо, у доктора обход, и скоро очередь дойдет и до меня.

— Что же нам делать? — На этот раз этот голос показался мне знакомым.

— Необходимо хотя бы на неделю обеспечить Евдокии Поликарповне покой. Я уже кое-что сделал и излечил последствия, но чтобы окончательно поправить дело, нужно строго соблюдать мои рекомендации!

— Ох, спасибо вам, доктор! А когда она очнется? — Этот женский голос казался все более знакомым, но вспомнить, где его слышала, я никак не могла.

— Скоро. Я уже вывел ее из глубокого обморока в сон, чтобы она приходила в себя постепенно.

Я как-то читала, что если обморок длительный, то могут произойти повреждения тканей мозга. Не повезло бедняжке. Хотя этот доктор и сказал, что все исправил, только, как можно быть полностью уверенным, когда дело касается мозга? Вот так упадешь в обморок, а очнешься уже с отмершими тканями. Бррр… А сколько этих самых тканей осталось у меня после встречи с кирпичом? Почему-то этот кирпич помнился мне очень ярко. Но, как сказал один филосов: мыслю, значит существую! А следовательно, все не так уж страшно.

— Да-да, спасибо вам еще раз! Маланья! Проводи доктора. Вы ведь не против? Не хочу оставлять Дусеньку даже на минуту.

— Ну что вы…

Прощаясь, они говорили что-то еще. Слышались и другие голоса. А у меня в голове нарастал шум, как в метро во время приближения электрички.

«Дусенька… Дуся», — заметалось в голове, и, как эхо в пустой комнате, начало отталкиваться от стен. А потом бамс! Электричка прибыла, двери открылись, и воспоминания о пребывании в этом мире накрыли меня лавиной. Признаться, я чуть снова не отключилась, но очень быстро воспоминания заняли свои места.

Ну, здравствуй, Дуся-Дусенька, Евдокия Поликарповна! Что делать-то будем?

Я почти решилась признаться в том, что иномирянка, но, поразмыслив немного, поняла, что этого делать нельзя. Ведь тогда Раевским пришлось бы пережить смерть их дочери и смириться, что я, чужачка, занимаю тело их ребенка! Да и кто знает, что бы они в конечном итоге решили? Ведь какой бы хорошей я ни казалась им до этого, такой же плохой могла показаться после. Каждый мой шаг в этом мире можно трактовать по-разному. Но даже если бы они меня приняли, в этом мире уже появились люди и события, которые зависят от меня как от графини Раевской. А отцу, как верноподданному, пришлось бы рассказать обо мне царю, который мог признать меня опасной. Несложно представить, какая бы меня ожидала судьба. Не зря Старица не советовала мне раскрывать себя. Ох, не зря…

— Да, Поликарп! — почти шипела маменька. — Ты же сам помнишь, как Старица нам с тобой говорила, что нельзя давить на девочку! Что никто точно не может сказать, где в действительности все это время пребывала ее душа, а потому нечего удивляться странностям в ее поведении

Но она ведь знает такие вещи, что…

— Какие такие вещи она сказала, которые стоят ее жизни и здоровья? А⁈ Поликарп, мне вообще все равно, что она знает незнакомые песни, все равно, что так ловко управляется с магией, все равно, что интересуется не женскими делами и даже что-то там знает о Японии! Главное, что моя дочь жива и здорова, полна энергии и имеет цель в жизни, а не сидит в кресле, словно овощ! — голос маменьки сорвался, и она разрыдалась на плече у папеньки.

Ох-ох-ох. Бедная женщина! Сколько всего ей пришлось пережить!

А Старица, оказывается, не пустила все на самотек, а провела работу с моими родителями. Не зря все это время мне сходили с рук все мои странности. Это я по своему скудоумию считала, что никто ничего не замечает, и я вся такая умная и изобретательная. Что ж, значит и выдумывать ничего не нужно…

Я медленно открыла глаза и подняла голову.

«О! И ты тут!» — чуть не вырвалось у меня, когда увидела в кресле не сводившего с меня взгляда Заславского.

— Здрасте… — вырвалось у меня.

Он, наконец, осознал, что я очнулась, тут же слетел со своего кресла и, встав передо мной на одно колено, взял мою руку в свои и заглянул в глаза:

— Евдокия… Поликарповна, как я рад, что вы пришли в себя!

А ведь он и правда рад! Приятно… Я улыбнулась.

— Доченька! — тут же бросилась ко мне маменька и зарыдала уже на моем плече.

Папенька мялся рядом и не знал, что делать. Я же гладила маменьку по плечам и голове и подбадривающе улыбалась отцу и Дмитрию. Все же маменька сильно перенервничала. Никогда ее такой не видела. Хотя не удивлюсь, если она до последнего боялась, что я после своего обморока опять превращусь в овощ. Вон и папеньке хвост накрутила по полной.