Морозов посмотрел всё и спросил:

— А корректурные оттиски вы храните?

— Нет, — сказал заведующий. — Их выбрасывают.

— И всегда выбрасывали?

Чиновник пожал плечами.

— Всегда, милостивый государь. Это же макулатура.

Морозов постоял над наборной кассой — той самой, с девяносто шестью гнёздами, какую он видел у Лунёва в шестнадцатом году.

— А наборщик может взять оттиск себе?

— Может, — сказал заведующий. — Кому он нужен?

Морозов вернулся в отделение и стал думать иначе.

Он сделал то, что за семь лет делал в этом веке всякий раз, когда упирался: переписал дело набело, от первой строки.

Это была метода, о которой он однажды сказал Шумскому так: всякое дело, застрявшее на третьей неделе, застревает оттого, что в голове у следователя оно лежит кучей. Перепиши его по порядку — и увидишь, где дыра.

Он переписывал вечер.

И, переписывая, обнаружил, что за две недели ни разу не задал себе одного вопроса.

Почему убитый был без пальто и без сапог, но в жилете.

Грабитель, снимающий с покойника одежду, снимает всё, что можно продать. Жилет суконный на шёлковой подкладке стоил на толкучке рублей восемьдесят.

Его не взяли.

Стало быть, тот, кто раздевал, и тот, кто распарывал подкладку, — разные люди.

Первый искал вещи. Второй искал зашитое и, найдя, бросил жилет как ненужный.

Он перестал спрашивать, что за оттиск.

Он спросил: что должно быть напечатано, чтобы человек хранил пробный лист восемнадцать лет и был за него убит.

И на этом вопросе дело сдвинулось.

Ответов было немного.

Оттиск хранят, когда напечатанное после уничтожено.

То есть когда напечатанное существует только в этом оттиске.

Морозов записал это и подчеркнул дважды.

А после сделал третье, и тут ему помогла картотека — не его, а чужая.

Он пошёл в городскую управу, в отдел, где с восемнадцатого года лежали бумаги эвакуированных учреждений, и попросил список тех, что проследовали через город с августа.

Список был на четырёх листах, и в нём значилось сорок одно учреждение.

Морозов искал в нём одно: губернское правление, при котором служил Немцев.

Нашёл.

Правление это эвакуировалось из своей губернии в августе девятнадцатого и следовало на восток четырьмя вагонами.

А ниже, в той же строке, стояло примечание, ради которого Морозов и пришёл:

«Въ составѣ слѣдуетъ архивъ губернскаго правленія — 11 ящиковъ».

Архив.

Одиннадцать ящиков губернского архива, идущие на восток в декабре девятнадцатого года.

Морозов посидел над этой строкой и понял, чего ждал Немцев.

Он ждал свой архив.

Он восемнадцать лет хранил корректурный оттиск чего-то, что было напечатано в губернской типографии в девятьсот первом году, и ждал, когда через станцию пройдут ящики, в которых лежит подлинник.

— Егор Тимофеевич, — сказал Морозов Ерёмину вечером. — Где стоит этот эшелон?

— Узнаю.

Узнали на другой день.

Эшелон стоял на путях за Каменкой, четвёртую неделю, и, по сведениям, отправить его должны были со дня на день — если дорога пропустит.

Караула при нём не было.

Одиннадцать ящиков губернского архива стояли в товарном вагоне, запертом на висячий замок, и, судя по всему, никого в декабре девятнадцатого года они не интересовали вовсе.

Кроме одного человека.

— Александр Петрович, — сказал Ерёмин. — А отчего его убили-то? Ежели там бумаги — кому они нужны?

— Вот это, — сказал Морозов, — я и буду выяснять. Но сначала я поеду смотреть ящики.

Вагон открыли двенадцатого декабря.

Бумагу Морозов добывал четыре дня и добыл не сразу.

В комендатуре ему сперва отказали — не по существу, а потому, что в декабре девятнадцатого года комендатура занималась эвакуацией и ничем больше.

Он пришёл вторично и объяснил иначе.

Он сказал, что в городе убит служащий эвакуированного учреждения; что убийство, по всей видимости, связано с имуществом, находящимся при том же учреждении; и что, ежели эшелон уйдёт на восток, дело останется нераскрытым, а имущество — неизвестно где.

Последнее подействовало.

Ему дали бумагу в тот же час, и в бумаге значилось: осмотреть имущество и о результате донести.

Морозов после отметил, что в декабре девятнадцатого года в этом городе всякую бумагу давали или не давали по одному признаку — успеет ли проситель отнять время у того, кто её подписывает.

Открыли законно: Морозов получил бумагу через комендатуру, объяснив, что по делу об убийстве надлежит осмотреть имущество, находившееся в распоряжении покойного по месту службы.

Это была натяжка, и он записал её как натяжку.

Замок отпер сопровождающий — чиновник эвакуированного правления, ехавший при архиве и живший тут же, в соседнем вагоне.

Звали его Пётр Аполлонович Волохов, было ему сорок семь лет, и он был единственным человеком в этом городе, знавшим, что лежит в одиннадцати ящиках.

— Что вам угодно? — сказал он.

— Мне угодно знать, что здесь.

— Архив губернского правления, — сказал Волохов. — Журналы, входящие и исходящие, дела по управлению, отчётность.

— За какие годы?

— С восемьсот семидесятого по нынешний.

Морозов оглядел вагон.

Ящики стояли в два ряда, окованные, пронумерованные, с бумажными ярлыками.

— Пётр Аполлонович. Мне нужен девятьсот первый год.

Волохов посмотрел на него.

— Отчего именно он?

— Оттого, что человек, убитый неделю назад, восемнадцать лет носил при себе корректурный оттиск, — сказал Морозов. — А восемнадцать лет назад был девятьсот первый.

Чиновник помолчал.

— Как звали убитого?

— Немцев. Аркадий Гаврилович, метранпаж.

И вот тут Морозов увидел то, ради чего задавал вопрос именно так.

Волохов изменился в лице.

Не испугался — вспомнил.

— Немцев, — сказал он. — Господи боже мой.

Он сел на ящик.

— Я его знал, — сказал он. — Мы с ним в девятьсот первом году служили в одном здании. Я — в правлении, он — в типографии внизу.

— И что было в девятьсот первом?

Волохов посмотрел на него снизу вверх.

— А вы не знаете?

— Не знаю.

— Голод был, — сказал чиновник.

Морозов записал и это слово, и записал с неприятным чувством.

Он о нём знал.

Голод девятьсот первого года он помнил из прежней жизни — не как событие, а как строку: неурожайные годы конца века, земская статистика, цифры.

Он даже помнил, что цифры эти были предметом спора и что спорили о них сто лет.

А здесь перед ним сидел человек, которому в тот год было двадцать девять и который помнил из него одно: сколько умерло в двух уездах.

Дальше Морозов слушал полтора часа и не перебивал.

Он записывал и по ходу отмечал то, что отмечал во всяком показании: где человек говорит о виденном, где — о слышанном, а где о том, что сам для себя объяснил.

Волохов говорил о виденном.

Он служил в том правлении двадцать три года, с девятьсот шестого по семнадцатый заведовал столом, а в восемнадцатом остался при архиве — потому, как он сам сказал, что больше при нём никого не осталось.

Дело было такое.

В девятисотом и девятьсот первом годах в той губернии был неурожай, а за ним голод — не всеобщий, но по нескольким уездам тяжёлый.

Казна отпустила на продовольственную помощь около двух миллионов рублей.

Распоряжалось этими деньгами губернское правление.

И в девятьсот первом году, по словам Волохова, в правлении обнаружилась пропажа.

Не вся сумма — часть: закупленный хлеб оказался не закуплен, подряды выполнены на бумаге, а деньги разошлись.

По его тогдашним сведениям — тысяч на четыреста.

— И что было?

— Ничего не было, — сказал Волохов. — Составили отчёт, отправили в Петербург, и оттуда приехала ревизия.

— И?

— И ревизия установила, что расхождение произошло по неверному счёту и что виновных нет, — сказал чиновник. — Двух столоначальников уволили за небрежность.