Дроботов посопел.

— Тоже верно, — согласился он. — С чего начнём?

— С Ратке. Только осторожно: фирма солидная, на Большой Морской, с оборотом. Возьмём приказчика — назавтра к Вельяминову приедет их поверенный и объяснит ему, что сыскная полиция притесняет торговлю. Поэтому так: сперва узнайте всё, что можно узнать, не заходя в двери. Кто у них служит, кто из приказчиков ездит по провинции, кто из них в апреле не ночевал дома. И особо — есть ли у фирмы человек ростом выше среднего, с правой рукой, каких по вашей части зовут тяжёлыми.

— Сделаем, — сказал Дроботов и, уже уходя, обернулся: — А тот, который вам адресок-то подкинул... Он ведь, ваше высокоблагородие, нас на этих ратковских и наводит. Прямо за ручку ведёт.

— Ведёт, — согласился Морозов.

— И мы пойдём?

— Пойдём, Кузьма Игнатьевич. Куда денемся. Только пойдём с открытыми глазами и будем всю дорогу помнить, кто нас позвал.

Фирма «Э. Ратке и сынъ» помещалась на Большой Морской, в бельэтаже, и всем своим видом объясняла посетителю, что здесь торгуют не стариной, а хорошим вкусом: витрины с бронзой, ковры, приказчики во фраках, каталог на трёх языках.

Дроботов за неделю выяснил о ней всё, что можно выяснить, не заходя в двери.

Хозяин, Эдуард Карлович Ратке, шестидесяти лет, живёт в Лондоне третий год: там у фирмы контора и там же главные покупатели. В Петербурге за него сын, Ратке Эдуард Эдуардович, тридцати пяти лет, ведёт дело широко и заносчиво. При нём — четверо приказчиков, из которых двое ездят по провинции скупать: некий Тимофей Гладков и Аполлон Стеблов.

— Стеблов и есть тот, кого Штоль в лицо знает, — докладывал Дроботов, разложив на столе свои бумажки. — Ходит по лавкам, спрашивает про сибирское. Роста высокого. Тридцати двух лет, из мещан, при фирме шесть лет, в провинцию ездит постоянно. Женат, живёт на Гороховой. Ночь на восемнадцатое апреля дома не ночевал.

— Откуда известно?

— От жены-с, — скромно сказал Дроботов. — Я к ней послал бабу, будто от прачечной. Баба поохала, что нынче мужья ночевать не ходят, а жена и говорит: «И не говори, милая, мой на той неделе двое суток пропадал, приехал под утро злой, сапоги в грязи». Двое суток — это шестнадцатое и семнадцатое. А убили Кульмана в ночь на восемнадцатое.

Морозов отметил про себя, что арифметика хромает на сутки, и всё же велел брать Стеблова в разработку.

К самому Ратке-младшему Морозов поехал на четвёртый день — открыто, по-казённому, с бумагой, потому что иначе к таким людям не ездят.

Эдуард Эдуардович принял его в кабинете, обставленном лучше иных гостиных, и держался ровно на той границе, за которой любезность делается оскорблением.

— Разумеется, я знал покойного Кульмана, — сказал он, играя разрезным ножом. — Разумеется, я посылал к нему. Мы приобретаем архивы, господин Морозов: конторские книги старых мастеров, счета, переписку. Это обыкновенная практика: по таким бумагам восстанавливается происхождение вещей, а вещь с происхождением стоит втрое против вещи без него. За границей это называется провенанс.

— Пятьсот рублей за пять конторских книг покойного гравёра — это тоже обыкновенная практика?

— Для лондонского покупателя — дёшево, — сказал Ратке и улыбнулся. — Вы, я вижу, полагаете, что мы охотились за каким-то кладом. Оставьте. Мы торговый дом, а не искатели сокровищ. Просто в Европе третий год мода на скифское золото, и всякий предмет, о котором можно доказать, что он из настоящего кургана, а не из мастерской в Одессе, идёт по цене, о которой в России пока не догадываются. Вот и весь секрет.

— А кто вам сказал, что искать надо у Кульмана?

Впервые за разговор Ратке помедлил.

— В феврале в Лондон, к отцу, обратился один господин, — сказал он неохотно. — Русский, представился коллекционером. Он предложил отцу дело: он-де знает, где в России находятся предметы одного знаменитого комплекса, и готов указать, а мы — купить и вывезти, разделив прибыль. Отец, человек осторожный, потребовал доказательств, и господин прислал ему выписку — список из семи или восьми предметов с именами владельцев. Отец проверил два имени через своих людей в Петербурге: оба подтвердились. И тогда он велел мне заняться.

— Имя господина.

— Он не назвался, — сказал Ратке. — Переписка велась через контору поверенного. И, господин Морозов, — он положил нож, — я вам скажу то, что не сказал бы вчера: с конца апреля он не пишет. Совсем. А человек, который полгода настойчиво предлагает вам миллионное дело, не исчезает без причины.

Морозов вышел от него с ясной мыслью, которую занёс в тетрадь тем же вечером: в этом деле не две шайки, а полторы. Некто предложил лондонской фирме карту чужого клада, дал задаток из восьми имён — и замолчал ровно тогда, когда убили Кульмана.

Разработка Стеблова шла шесть дней и дала всё, что нужно для обвинительного акта: тому, кто хотел его составить.

Стеблов действительно спрашивал по лавкам про сибирское поступление — этого он и не скрывал: служба, велено. Стеблов действительно бывал у Кульмана — дважды, в апреле, о чём тоже сказал сразу, едва его пригласили: приходил от фирмы, предлагал купить старые конторские книги. Стеблов был высок, правша и не имел твёрдого алиби на ночь с семнадцатого на восемнадцатое: показал, что ночевал у приятеля на Петербургской стороне, а приятель, будучи допрошен, показал, что был пьян и не поручится ни за час, ни за день.

Бекетов, читавший все протоколы по долгу службы, на шестой день позволил себе замечание:

— Александр Петрович, дозвольте сказать. У нас человек с мотивом, с доступом, с ростом и без алиби, дважды приходивший к покойному за тем самым имуществом, которое похищено. Двенадцать лет назад с этим шли к прокурорскому надзору и получали обвинительный акт. Что вас удерживает?

— Папироса, — сказал Морозов.

— Виноват?

— Стеблов не курит. — Морозов поднял глаза от бумаг. — Ни папирос, ни трубки, ни сигар. Жена показывает: не терпит табачного духу с юности, брезгует. А наш вечерний господин выбросил у калитки папиросу с золотым ободком, докурив до половины.

— Мог не курить обыкновенно и закурить от волнения.

— Мог, — согласился Морозов. — Люди вообще многое могут. Аполлинарий Львович, я вам скажу главное, а вы решайте, годится оно вам или нет. Стеблов ходил к Кульману от фирмы, открыто, с визитной карточкой, при свидетелях, предлагал деньги и получил отказ. И он же, по-вашему, через неделю приходит ночью, бьёт старика гирькой и уносит книги, зная, что первым, о ком спросят, будет он? Это не невозможно. Это — глупо. А фирма «Ратке и сынъ» глупостей не делает: она делает дела.

— Вы полагаете, кто-то другой.

— Я полагаю, — сказал Морозов, — что нам нарочно показали удобного человека. И показали не вы и не я.

Ложный след кончился на восьмой день, и кончился безобразно.

Утром Дроботов принёс сведение: Стеблов в ночь на восемнадцатое находился не у приятеля, а в номерах на Литейной, и не один, а с дамой, каковая ни при каких обстоятельствах не должна была стать известна ни его жене, ни хозяину фирмы. Дама, приведённая для допроса под приличным предлогом, подтвердила всё со слезами, а швейцар номеров — с готовностью.

Морозов принял это как принимал всегда: без утешений себе. Восемь дней ушли не на пустое — он проверил единственную линию, какая была, и закрыл её, а закрытая линия в сыске стоит не меньше открытой. Плохо было другое. Восемь дней он шёл ровно туда, куда его послали от Никольского собора, и всё это время говорил себе, что идёт с открытыми глазами. Открытые глаза не помогли: его вели за руку, и он это знал, и всё равно шёл, потому что другой руки ему не подавали.

Стеблов, узнав, что жену вызывали, кричал у него в кабинете о поругании чести и грозил жалобой градоначальнику. Морозов выслушал молча, а после сказал:

— Аполлон Матвеевич. Я приношу вам извинения. Не за подозрение — подозревать я обязан, — а за то, что о вашей даме узнали посторонние. Это моя недоработка, и я велю изъять её показание из дела и вернуть ей. В деле останется, что вы ночевали не дома, и без подробностей.