Он предлагал деньги.

Он предложил ему три тысячи рублей за то, чтобы в повторном заключении было написано иначе — не ложь, а неопределённость: что по имеющимся сведениям установить принадлежность участка с достоверностью не представляется возможным.

— И что он?

— Отказал, — сказал Ланской.

— Как отказал?

— Молча, — сказал поверенный. — Он выслушал, встал и отворил мне дверь. И сказал одну фразу.

— Какую?

Ланской посмотрел на Морозова.

— Он сказал: «Я тридцать один год записываю, как было. Не для того, чтобы после написать, как не было».

Ланской не убивал, и Морозов это установил за четыре дня.

В ночь на двадцатое сентября он был дома, при жене и тёще, и обе показали, и соседи подтвердили, и, что вернее всего, в ту ночь у него болел ребёнок и в третьем часу к ним ходили за фельдшером.

Дело встало.

Оно встало на том, что теперь было известно всё, кроме главного: кому понадобилось убивать старика, если подкупить его не удалось, а справка его всё равно была уже дана в июне.

Морозов сидел над этим неделю и на восьмой день сделал то, что делал за двенадцать лет всякий раз, когда упирался.

Он переписал дело набело, от первой строки.

И, переписывая, остановился на том, чего не заметил в сентябре.

Тетради.

В сундуке лежало восемь тетрадей.

А в описи, составленной им же двадцать первого сентября, значилось восемь.

Но в тетрадях была нумерация — старик нумеровал их сам, на обложках, — и номера шли: первая, вторая, третья, четвёртая, шестая, седьмая, восьмая, девятая.

Пятой не было.

Морозов проверил и убедился: пятая тетрадь у Сташевского была и содержала, судя по оглавлению в девятой, выписки по городским участкам.

По городским.

То есть по тем самым.

Он записал это и подчеркнул трижды:

«Изъ сундука взята одна тетрадь. Денегъ въ сорокъ два рубля не взяли, а тетрадь взяли.

Стало быть, убивали не за справку, которая дана, а за то, изъ чего она дана.

Онъ давалъ заключенія по своимъ тетрадямъ. Уничтожь тетрадь — и заключеніе нечѣмъ подтвердить».

Прежде того он проверил себя — потому что находка отсутствующей тетради была из тех, что слишком хорошо ложатся.

Он проверил три возражения.

Первое: не ошибся ли покойный в нумерации сам?

Проверил по почерку и по оглавлению девятой: в оглавлении пятая значилась, и против неё стояло «Городскіе участки, 1901–1917».

Второе: не выдал ли он её кому-нибудь в управление и не лежит ли она там?

Запросил и получил ответ: не выдавал, тетради на службу не носил вовсе.

И третье, самое неприятное: не взял ли её кто-нибудь из одиннадцати жильцов после смерти, покуда комната стояла незапертой полдня?

Это Морозов проверить не мог и записал прямо:

«Третьяго не устраню. Комната стояла отпертою съ семи до одиннадцати утра.

Полагаю, впрочемъ, маловѣроятнымъ: взявшій бы взялъ и сорокъ два рубля, лежавшіе сверху».

Дальше он спросил себя: кто знал про тетради.

И ответ вышел короткий.

В управлении о них знали все — старик ими и славился.

Но что тетрадей девять, что они пронумерованы и что городские участки в пятой, — это знал тот, кто их видел.

Морозов поехал в управление и спросил, кто за последний год бывал у Сташевского дома по службе.

Ему назвали троих.

Двое были немолодые счетоводы, ходившие к нему за справками.

А третий — землемер, двадцати девяти лет, по фамилии Копылов, ходивший к нему в июле по делу об отводе участков на Обском проспекте.

Копылова проверяли одиннадцать дней, прежде чем брать.

Проверяли по трём вещам.

Первая — где был в ночь на двадцатое сентября. Ответ вышел неопределённый: жил один, в комнате при землеустроительной части, и подтвердить его слова было некому.

Вторая — расходы. За двадцать четвёртый и двадцать пятый годы при жалованье в сорок восемь рублей он купил: часы, велосипед, два костюма и мебель в комнату.

И третья, которую Морозов считал важнейшей: отводы.

Шумский затребовал из управления все работы Копылова за три года — сто девять отводов — и посадил на них двоих.

Сличали с планами, какие нашлись.

За девять дней нашли расхождения по шести участкам: всякий раз граница была сдвинута в одну и ту же сторону, и всякий раз сдвинутая земля отходила частному лицу.

— И это при том, что планов почти нет, — сказал Шумский. — А будь они все, я думаю, вышло бы вдвое.

Вышло втрое: в двадцать шестом году по тетради нашли девятнадцать.

Копылова взяли двадцать второго ноября.

Он запирался двое суток и запирался грамотно: отвечал коротко, не объяснял лишнего и на всякий вопрос требовал предъявить основание.

Морозов не давил.

Он выложил ему на третье утро четыре вещи, по одной, с промежутками.

Первую — справку о расходах за два года при жалованье в сорок восемь рублей.

Вторую — шесть отводов с расхождениями, сличённых с планами.

Третью — показание жильца о том, что Копылов был у Сташевского в июле.

И четвёртую, последнюю, — пятую тетрадь, найденную при обыске у него в комнате, в чемодане под кроватью.

После четвёртой он замолчал на минуту и сказал:

— Я не хотел.

Он сознался на третьи сутки, и признание его было таким, какого Морозов за двенадцать лет не слышал ни разу.

Он убил не за деньги.

Верней — деньги были, но не они были первым.

Копылов служил землемером третий год и третий год отводил участки в городе, который делался краевым центром.

И за эти три года он отвёл на Обском проспекте, по собственному признанию, одиннадцать участков — с ошибками.

Ошибки были не случайные: он сдвигал границы на пять-десять саженей, и сдвинутая земля отходила тем, кто платил.

За три года он получил на этом около четырёх тысяч рублей.

А в июле двадцать пятого года он пришёл к Сташевскому по служебной надобности — уточнить старую межу, — и старик, разбирая при нём свои тетради, сказал ему между делом одну вещь.

Он сказал, что по пятой тетради у него сходится не всё.

Что на Обском проспекте по нынешним отводам земли выходит на сто двадцать саженей меньше, чем было по плану тринадцатого года.

И что он полагает сообщить об этом в управление, когда сведёт окончательно.

— И вы поняли, — сказал Морозов.

— Понял, — сказал Копылов.

— И сколько вы ждали?

— Два месяца, — сказал землемер. — Я всё думал, что он забудет.

— А что вы делали эти два месяца?

Копылов посмотрел на него.

— Ходил мимо, — сказал он. — Я, товарищ инспектор, два месяца всякую неделю проходил по Ядринцевской и смотрел на его окно.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал он. — Я всё думал: вот нынче свет не горит, стало быть, он уже помер сам, и мне ничего не надо делать.

Морозов записал это дословно.

За двенадцать лет он слышал десятки объяснений того, как человек доходит до убийства, и ни одно не было таким.

Этот два месяца ждал, что за него решится само.

Морозов записал и это и после, вечером, переписал в тетрадь.

«Старикъ шестидесяти трёхъ лѣтъ тридцать одинъ годъ выписывалъ межи — по своей охотѣ, безъ жалованья и безъ порученія.

Его убили за то, что у него не сошлись сто двадцать саженей.

И убилъ его не тотъ, кому онъ помѣшалъ въ большомъ дѣлѣ съ двумястами сорока саженями въ центрѣ, а тотъ, кому онъ помѣшалъ въ маломъ».

Пятую тетрадь нашли при обыске у Копылова.

Он её не сжёг.

На вопрос, отчего, он ответил то, что за двенадцать лет Морозов слышал в разных словах восемь раз:

— Хотел сперва посмотреть, что там ещё.

По тетради после, в двадцать шестом году, управление проверило отводы за три года и нашло расхождения по девятнадцати участкам.

Копылова судили в марте двадцать шестого.

Ему дали восемь лет за убийство и злоупотребление; Ланского — год за покушение на подкуп; Терентьев по делу не проходил вовсе, и участок его так и не был восстановлен.