— Сколько?.. — Уваров быстро взглянул на Головкина, будто прося о помощи, а затем на меня, как бы спрашивая, должен ли он вообще отвечать на вопросы двадцатилетней девушки.

— Да, — еле кивнул я. — Сколько?

— Точно неизвестно, Ваше Величие. Возможно, что десятую часть. Ведь сознательный атеизм формируется на основе высокого уровня образования и развитых аналитических способностей, однако эти качества не являются универсальными для всех индивидов. Следовательно, можно с чистой совестью предположить, что мы является интеллектуальной элитой, — и оратор расправил плечи.

— Значит… — Ника решила не отступать, видя, как Уваров чуть ли не сразу намеренно отвернулся от неё. — Людей, имеющих взгляды, подобные вашим, всего три процента. Тогда по какой причине вы считаете, что оставшиеся девяносто семь процентов населения Империи должны принять ваши идеи? Что если, узнав о ваших планах, у Его Величия испросит аудиенцию первосвященник с просьбой физического устранения малочисленных атеистов, ежели те не пожелают добровольно принять веру их отцов? Подразумеваются не казни, а высылка за Урал. Ведь, следуя логике, тридцать процентов важнее для государства, чем три.

— Я… — Степан Павлович облизнул побелевшие губы. — Мы… — и снова посмотрела на не менее ошалелого Головкина. — Но это же произвол! Это насилие!!!

— Так не вы ли вот только что сказали, про щепки, которые летят при рубке леса? — Ника встала с диванчика и подошла поближе.

— Я сказал так метафизически… Не буквально…

— Почему бы вашему обществу, — продолжила метресса, — не заняться более конкретными делами, более необходимыми государству в данный момент? Например, патриотическому воспитанию молодёжи или мерами по преодолению периодически наступающего голода?

— Я… Мы… Мы подумывали об этом…

— Вот и прекрасно! — Ника постаралась улыбнуться как можно благожелательнее, но получилось несколько зловеще. — Будет прекрасно, ежели ваше общество предпримет попытки созидать через положительные помощь, чем через разрушение, предоставляя уже истории рассудить, кто движет к прогрессу, а кто к погибели, — и, развернувшись, направилась к диванчику.

В кабинете нависла пауза.

— Ваше просьба, Степан Павлович и Платон Васильевич, внимательно выслушена — сказал я. — И мы видим, что идея насильственного уничтожения религии в России является неоправданной. Как неверующие, так и верующие имеют одинаковые права и обязанности, и нет ни одной весомой причины ставить одних выше других. Да, исторически сложилось, что жрецы имеют представительство во власти, но со временем и это может измениться, как изменилось количество главных жрецов в Малом Совете. Что же до газеты, то я не отрицаю возможности её появления в будущем, но лишь после того ваше общество покажет явственную практическую и созидательную пользу России. Мы действительно имеем множество проблем, и если ваша организация начнёт решать хотя бы некоторые, то существенно поможет государству. Ступайте и подумайте над этим.

— Я отказываюсь верить услышанному! — лицо Ники пылало.

— Такова человеческая природа, — попытался я успокоить девушку, которую распирали сдерживаемые доселе эмоции. — Людям почему-то близка мысль, что как только все начнут думать одинаково, то наступит эра всеобщего благоденствия. Причём, думать именно как они сами.

— Вот почему им вообще пришла в голову такая идея? Неужели, не видят её абсурдность?

— Ты о том, что не может быть мирного существования среди тех, кто однажды силой готов заставить других отказаться от чего-то важного? Может, и не видят абсурдность, или же видят, но специально предлагают.

— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурилась метресса.

— Маловероятно, но не исключаю, что идея, которую нам тут озвучили эти двое, была внушена в их светлые головы.

— Кем? — продолжала недоумевать Ника.

— Кем угодно. Хоть королём Августом Девятым, хоть моей тёткой Аудрой. Первому желательно ослабить Россию и начать откусывать ближайшие территории, а второй… Второй желательно расшатать жизнь в государстве.

— Зачем ей это, если спит и видит своего сына императором?

— Никто не видал моего кузена живым с той зимы. Да и граф Верёвкин пару раз доносил, что среди дворян распространяются подмётные письма от имени принца крови, но ни один не может похвастать, что общался с Романом Дмитриевичем Холмским лично.

— Как бы то ни было, но если члены столичного совета излагают свои странные мысли, то они известны и другим людям. И как ты думаешь решать такую проблему?

Я выдержал пристальный взгляд Ники:

— А что предлагаешь? Задушить их во время сна? Так это ничего не даст. Ведь ты сама согласна, что идеи распространяются очень быстро.

— Может, известить первосвященника?

— Может, — кивнул я. — Но в любом случае идею лучше побеждать идеей. Если жрецы хотят сохранить существующее влияние, то им следует больше думать о народе. Положение у них не самое лучшее, если сравнить с тем, что наблюдалось лет пятьдесят назад.

— А если он попросит поддержку?

— Я и так предоставлю ему важную информацию. Ну, ещё предупрежу, что никакого насилия не потерплю, и пусть размышляет, как противостоять своим оппонентам в рамках закона. Если ранее жрецы были недовольным чуть ли не массовым отходом людей от горячей веры, то теперь появилась конкурирующая сила. Да, пока небольшая, но идейно вдохновлённая, она уже представляет опасность в море привычного бездействия, — подёрнул я краешками рта.

— Не понимаю, почему ты улыбаешься.

— Конкуренция насильно заставляет шевелиться тех, кто ранее ленился. Если жрецы смогут перестроиться, то государств о получит лишь пользу. Если же не смогут, то так и быть, и об эллинской религии забудут через пару поколений.

— Опять не понимаю! Ты же всегда был за веру в богов в Империи!

— Потому что видел в ней объединяющую силу. Но если её не станет по естественным причинам, то смысл горевать? И пойми, Ника, я говорю о государстве. Ведь что там внутри каждого человека — это уже его дело. Если некто погибает с голоду, но не хочет идти зарабатывать деньги, то стоит ли такового жалеть?

— Странный ты.

— Не отрицаю, — улыбнулся я. — Ты тоже не проста. Честно говоря, не ожидал от тебя тех горячих слов.

— Надеюсь, на сегодня более никаких аудиенций не намечено? — спросила девушка с неким напряжением, в котором чувствовалась усталость.

— Нет. Но они будут в следующие дни. Надеюсь, ты осознала важность своего присутствия и не будешь впредь отнекиваться?

— Не буду, — кивнула Ника. — Мне даже понравилось.

«А уж мне как понравилось, ты даже не представляешь!» — подумал я, смотря на выходящую метрессу. — «Завтра тебя ждёт ещё одно небольшое потрясение».

Карета ехала к привычному для проведения учебных стрельб месту. Стояла середина сентября, и солнечные лучи уже слабо прогревали не только землю, но и воздух. Да, в утренние часы приходилось кутаться во что-то тёплое, но особого дискомфорта пока не наблюдалось.

Всю дорогу Ника молчала, а я и не вмешивался. Пусть соберётся с мыслями. Забавно, что девушка даже не обращала внимания на коробочку, лежащую на сиденье. Нет, я знал, что она не излишне любопытна, особенно на людях, но сейчас нет необходимости соблюдать этикет. Хотя… Хотя воспитание на то и воспитание, что заставляет держать себя определённым образом не только когда это видно другим.

Карета остановилась, лакей опустил подножку и открыл дверцу.

— Что это? — Ника посмотрела на коробочку, что я протянул.

— Если не откроешь, не узнаешь.

В бархатном углублении лежал небольшой металлический предмет, который сложно даже назвать оружием, хотя им и являлся. Дело в том, что Никола Тесла сделал пистолет не совсем таким, как мне хотелось, но стрелял исправно. Проверено лично, иначе бы и не подумал вручить Нике.

— Ты уверен, что он может стрелять? Точно?! — девушка балансировала на грани сомнения и начинающей зарождаться радости. — Какой лёгкий! Почти невесомый!