Он рассудил так: человек, которого вызывают в уголовный розыск посмотреть руки, догадается о причине в тот же час, и если он тот самый — исчезнет.

Оттого он послал двоих в четыре типографии под видом проверки по трудовой части: списки, разряды, ставки.

Проверяющий разговаривал со всяким работником по одной минуте и требовал расписаться в ведомости.

Расписывались все — при нём, за столом, у него на глазах.

Тому, у кого с правой рукой неладно, расписаться и не показать этого нельзя.

Морозов, услышав об этом, сказал:

— Иван Никитич, этого я не придумал бы.

— Отчего?

— Оттого, что я одиннадцать лет думаю, как посмотреть. А вы подумали, как заставить показать самому.

Печатников и наборщиков в городе было сорок три, и всех сорока трёх Шумский с людьми проверили за десять дней — не по приметам, а просто: у всякого посмотрели руки.

Больная рука нашлась у одного.

Печатник городской типографии, человек пятидесяти одного года, у которого правая кисть была искалечена машиной в девятьсот девятом году: недоставало двух пальцев.

Его проверили и отбросили за три дня: он в апреле и мае лежал в больнице с воспалением лёгких и выйти не мог.

И тогда Морозов, которого к делу не допускали и с которым Шумский по-прежнему советовался, сказал:

— Иван Никитич. Мы ищем не там.

— Отчего?

— Оттого, что человек с рукой в кармане — это не обязательно увечье, — сказал Морозов. — Это может быть и другое.

— Что?

— Ожог, — сказал Морозов. — Или кислота.

Он придвинул лист.

— Иван Никитич, вспомните, чем травят клише.

Шумский поднял голову.

— Кислотой.

— Кислотой, — сказал Морозов. — А человек, который травит клише сам, без мастерской и без вытяжки, — а он именно так и делает, потому что мастерской у него нет, — рано или поздно обжигает руки.

Он положил перо.

— И вот теперь вопрос: где в этом городе можно достать азотную кислоту в таком количестве?

Кислоту искали три недели.

И это была последняя версия, которую Морозов предложил Шумскому, покуда оставался отстранённым; после неё он на два месяца замолчал.

Он замолчал нарочно и записал, отчего.

«Я за три мѣсяца предложилъ двѣ версіи, и обѣ рухнули.

По первой едва не осудили Лунёва.

По второй пять дней держали фотографа, который ни при чёмъ.

Изъ чего слѣдуетъ, что я работаю худо, и худо по причинѣ, которую слѣдуетъ назвать прямо: я отстранёнъ и оттого строю на томъ, что мнѣ приносятъ, а не на томъ, что видѣлъ самъ.

Слѣдователь, работающій по чужимъ протоколамъ, дѣлается человѣкомъ, который угадываетъ.

А угадывать въ нашемъ дѣлѣ значитъ сажать невиновныхъ».

Мест оказалось немного: аптеки, аптекарские склады, две лаборатории — при больнице и при реальном училище, — фотографические заведения и мастерские, где золотят и травят.

Всего девятнадцать.

Шумский обошёл их все и в семнадцати не нашёл ничего.

А в двух нашёл записи о продаже — законной, по книгам, с указанием покупателя.

Первый покупатель оказался зубным врачом.

Второй — фотографом с Барнаульской по фамилии Гродский, бравшим кислоту с двадцать второго года по нескольку фунтов в квартал.

Фотограф для травления клише подходил идеально.

Он работал с химией. Он имел тёмную комнату. Он умел обращаться с изображением, и — это Шумский установил на второй день — он до четырнадцатого года служил в фотоцинкографии, то есть в том самом производстве, где делают печатные клише с рисунков.

Его проверили и взяли восемнадцатого июля.

Он оказался ни при чём.

Кислоту он покупал для дела, тратил на дело, и всё, что у него нашли, относилось к фотографии.

Правая рука у него была здоровая.

Морозов, узнав об этом, записал:

«Вторая версія рухнула. Записываю сіе затѣмъ, что первую рухнувшую версію я построилъ самъ и едва не погубилъ человѣка.

А вторую построилъ тоже я».

Перелом дала бумага.

Он вернулся к ней в конце июля — к самой первой фальшивке, лежавшей у него в деле с марта.

Бумага была толще настоящей и без водяного знака.

За четыре месяца её осматривали трижды и всякий раз отмечали одно: обыкновенная, писчая, хорошего сорта.

Морозов взял её и поехал к Лунёву в типографию.

— Егор Фомич. Я к вам за тем же, за чем в марте, и на этот раз с разрешения.

— Спрашивайте.

— Что это за бумага?

Лунёв взял, посмотрел на свет, помял между пальцами и понюхал.

— Это не писчая, — сказал он.

— А какая?

— Это, Александр Петрович, документная, — сказал он. — Мы на такой печатаем бланки строгого счёта: справки, удостоверения, накладные.

— Её продают?

— Нет, — сказал Лунёв. — Её отпускают по нарядам, в типографии, и она на учёте. У нас за всякий лист расписываются.

Морозов положил бумажку.

— Егор Фомич. А сколько в городе мест, куда её отпускают?

— Четыре типографии, — сказал наборщик. — И ещё две конторы, где печатают бланки на машинке: губфинотдел и железная дорога.

Бумагу проверяли двенадцать дней.

Работа эта была та самая, какую Морозов любил и какой за одиннадцать лет сделал больше всего: сличение бумаг в четырёх учреждениях.

Он не мог в ней участвовать и потому объяснил Шумскому порядок на словах.

— Иван Никитич, считайте не то, сколько израсходовано. Считайте, сколько списано в брак.

— Отчего?

— Оттого, что израсходованное подтверждается готовой продукцией, — сказал Морозов. — А брак подтверждается только словом того, кто его списал.

Он придвинул лист.

— И ещё: возьмите норму. Всякое производство имеет обычный процент брака. Ежели в одном месте он вдвое против прочих — вот вам и ответ.

Шумский так и сделал, и после, в отчёте, написал эту мысль своими словами, а Морозова не упомянул вовсе — по той причине, что упоминать отстранённого в деле было нельзя.

Проверяли по нарядам и по спискам: сколько отпущено, сколько израсходовано, сколько списано.

И в железнодорожной типографии сошлось не всё.

За двадцать второй и первую половину двадцать третьего года там было списано в брак восемьсот сорок листов документной бумаги при норме брака около двухсот.

Шестьсот сорок лишних листов.

С одного листа выходило шесть червонцев.

— Три тысячи восемьсот сорок бумажек, — сказал Шумский.

— По десять рублей золотом, — сказал Морозов.

Заведующего железнодорожной типографией звали Аристарх Ильич Ведерников, было ему сорок семь лет, и он работал в этом здании двадцать один год: с девятьсот второго, когда типографию поставили при станции.

Он был вдов, жил один, имел сына, убитого в шестнадцатом году под Луцком.

И у него была больная правая рука.

Не увечье: экзема, которой он страдал, по его словам, с молодости и которую он лечил мазью.

Он всегда носил перчатку.

Проверяли его шесть дней, прежде чем брать, и проверяли по трём признакам разом.

Первый — бумага: шестьсот сорок лишних листов, списанных в брак за его подписью.

Второй — станок: Шумский установил по инвентарным книгам, что в восемнадцатом году при типографии списали тигельный станок, а вывоза его в книгах не значилось.

И третий — время: во всех двадцати девяти случаях фальшивки всплывали после десятого числа месяца, и Морозов, посмотрев на эти даты, сказал Шумскому одно:

— Иван Никитич, это человек, который работает не тогда, когда хочет, а тогда, когда может. Смотрите по расписанию типографии.

Шумский посмотрел.

Железнодорожная типография с двадцать первого года работала в одну смену, а после десятого числа всякого месяца печатала месячную отчётность и работала до ночи.

То есть в эти дни присутствие человека в здании поздним вечером никого не удивляло.

Ведерникова взяли девятого августа.

Брали ночью, с обыском в типографии и на квартире, и брал Шумский со своими людьми: Морозов при этом не присутствовал, потому что оставался отстранённым до конца дела.