— Эй! Тебя как зовут?

— А вам зачем? — подозрительно спросил римела, выглядывая из-за дерева.

— Собственно, ни за чем, — пожал плечами Арно. — Вчера здесь девушка из ваших была. Блондинка, синие глаза, на костылях…

— Вы про Лиру? — мальчишка вытер нос рукавом грязной рубахи, подпоясанной обрывком ремня. — Она с малышней сидит.

— Лира, значит, — покатал на языке имя Арно. — Странное имя для римела.

— А она не римела, она раклюшка![21]

— Вот как. Вы же не любите чужих, как Лира у вас оказалась?

— Серебрушку дадите — расскажу, — предприимчиво заявил мальчишка. Даже из-за яблони вышел.

— А не многовато? — фыркнул Арно, скрестив руки на груди.

— В самый раз, господин, — явно подражая взрослым, паренек засунул большие пальцы рук за ремень. — Я не чаюри,[22] врать не стану, золотить не попрошу. Серебро в самый раз будет. А вообще, мне идти пора. Дела! — римела заметил его размышления и демонстративно повернулся спиной. Но глазом косил — мало ли, вдруг любопытный господин попытается его схватить. Говорят, гаджо детей едят…

Тонкая ветвистая молния, сжегшая траву в полупальце от босых ног, заставила мальчишку подпрыгнуть.

— Ай-вэй, господин, что ж вы не сказали, что вы маг! Я бы и так… И без денег! — затараторил римела. Черные глазенки испуганно забегали, но взрослых — его взрослых — рядом не было. А гаджо с магом связываться не будут. — Это честь… служить… — пятился он, пока не уперся в ствол яблони.

— Говори, — велел Арно, поигрывая пульсаром. — Кто такая Лира, как у вас оказалась, что с ней случилось. Соврешь — зажарю. И съем. Я еще не завтракал.

Мальчик икнул и вцепился в дерево.

— Лиру привез дядька Лачо, когда мы еще из Лизарии ехали. У шунави,[23] лошадь пала, он новую хотел достать… Не украсть! Просто бесхозную… Там, где сражения, часто ничейные кони гуляют… — Голос римела стал тоньше — вот-вот заплачет. — Дадо[24] говорил, мол, дурак, пошел за лошадьми, а привез девку, и та еле живая. Я слышал, дядька Лиру в овраге нашел, уже такую… Ну, битую. А что случилось — она не рассказывает, только спрашивала, когда мы обратно…

— Это все?

— Все…

— Где именно Лачо ее нашел?

— Возле Паричи…

— Пратчи?

— Да, господин! — закивал мальчишка. — Возле Пратчи! В овраге!

— У нее было что-нибудь с собой? Украшения? Вещи?

— Дядька ее в плаще привез, — прошептал римела. — Я видел…

— Dgorka r’es…

Пульсар, как монета фокусника мелькающий меж пальцами Арно, сам собой разросся до размеров яблока, превратился в боевой файербол, и мальчишка, всхлипнув, осел на землю, закрыл лицо локтем.

— Я не вру, господин! Не убивайте меня!..

Выдохнув, Арно с силой свел ладони вместе, и огненный шар исчез.

— Лачо на конской ярмарке? Отведешь меня к нему?

— Его… райаны… повесили, — прорыдал мальчишка. — Еще… в Лизарии… Они… Они обыскивали кибитки, столкнули Лиру с сундука, где она лежала, а Лачо… Лачо…

— Понятно. Как тебя зовут?

— Зурало, господин…

— «Сильный» по-вашему?

— Да…

— Силачи не плачут. Лира завтра… будет у Храма?

— Да… наверное…

Арно сунул мальчишке монету, потрепал по голове и, взяв коня под уздцы, зашагал к постоялому двору.

На город медленно опускалась ночь.

Я ненавидела меотские ночи. Тихие, темные, пахнущие осенью и астрами, они несли сны, в которых я снова была Лаурой Рэйлирой Орейо, Райанской Волчицей, скачущей стремя в стремя с Йаррой. Блеск бацинетов и топот сотен тысяч ног, длинные пики на плечах пехотинцев и развевающиеся знамена, зубоскалящий Кайн, осторожный Дирк и невозмутимый Сэли. И Тимар. Не рядом, нет, но где-то в войске — он отлучился по приказу Йарры. А впереди — бесконечная лента дороги, и я точно знаю, что все будет хорошо, ведь он обещал…

А потом я просыпалась и заходилась в рыданиях, кусала ладонь, чтобы не завыть при виде шатров римела и собственного искалеченного тела. Я ведь даже ходить не могла — сломанные ноги срослись неправильно, теперь даже стоять, просто стоять, опираясь на костыль, было пыткой. А правой руки у меня больше не было.

Да, вот так. Не было. Она высохла, и шунави уже трижды заговаривала о том, что ее необходимо отнять. Ругалась, топала на меня ногами…

— Великая Матерь, чаюри, ну чего ты ждешь?! На пальцы посмотри, на ногти!.. Синие же совсем, отваливаются!.. Ждешь, пока гнить начнет, разбрильянтовая ты моя? Пока всю тебя отравит?!

А я рыдала, снова рыдала, уткнувшись в подол старой женщины, нянчила правую руку культяпкой со сломанными пальцами, когда-то бывшей левой ладонью…

— Ну не плачь, детонька… Не плачь… Что ты душу себе вынимаешь?.. Будет твой ромэ[25] тебя любить. И с рукой, и без руки! Главное, чтобы жив был!

— Зачем я ему… такая?!

— Какая «такая»?! Какая, а?.. С лица воду не пить, не за красоту любят! Ноги я тебе зимой вылечу, пальчики твои левые вылечу! Будешь, как коза, бегать! Вернешься к своему Раду, поженитесь, деток ему родишь… Знаешь, как ромэ любят, когда им сыновей рожают? Ай-вэй, опять ревет… Ну с чего ты взяла, что рожать не можешь?.. Чаюри, успокойся, ну что ты меня, старуху, доводишь… Дэвлалэ,[26] да будь она проклята, эта война! Что с людьми творит! Когда эти райаны подавятся уже!.. Опять мы с тобой всю ночь просидели… Давай я тебе умыться помогу, Лира. Скоро в город ехать…

На рассвете, после скудного завтрака, меня и шунави подсаживали в телегу, к другим добисаркам. Римела выстаивали долгую очередь у Восточных ворот и, дважды обысканные и четырежды обруганные стражей — взять с кочевников нечего, а время тратят, — въезжали в город.

Аликанта была захолустьем — с Йаррой я повидала немало городов, чтобы сравнивать. Узкие улочки со смыкающимися над ними верхними этажами домов, сточные канавы, разливающиеся в дождь и превращающие город в дурнопахнущее болото — без ходуль не пройти, полчища крыс и смрад дубилен, стоит ветру сменить направление. Но в Аликанте был рынок с конской ярмаркой, была площадь перед Ратушей, где гадалки-римела приставали к прохожим, и храм, на ступенях которого оставляли меня, — табор обеднел, и нахлебники им были не нужны.

Я садилась на холодных каменных ступенях, реже, если непогода разгоняла других попрошаек, на паперти, расправляла складки одежды, чтобы хоть как-то прикрыть висящую плетью руку, опускала голову к плечу, пряча воспаленный шрам, и тихо умирала с каждым шепотком, с каждой брошенной монетой.

Выпрашивать деньги я так и не научилась.

Равно как и благодарить за истертые медяки. И тем более целовать руки подающим — за что неоднократно получала пощечины от купчих и мелких дворянок, решивших облагодетельствовать убогую, а она — горделивая тварь! — нос воротит и от подаяния, и от толстых пальцев, унизанных дешевыми перстнями…

Сначала я еще пыталась барахтаться. Как слепой щенок, брошенный в ведро с водой.

Очнувшись в кибитке римела, я долго не верила, что жива, что выжила после… них. Потом была истерика — когда я попыталась сесть и увидела, что осталось от рук. Они ведь нарочно ломали именно руки, именно пальцы… Ноги — это когда я упала в овраг, на каменный горб, выпирающий со дна ручья. Знаете, меня даже обезображенное лицо и шея пугали не так, как собственная беспомощность. Подумаешь, разбитые губы, подумаешь, ожог, стянувший кожу, превративший меня в шута из Оазисов — им надрезают щеки, продлевая улыбку… Лицо — это не страшно. Это лечится, Сибилл умеет. Главное — добраться до него. Но как? Как?! Римела не поедут в Лизарию раньше следующего лета, никто не поедет — я упрашивала, я просила, я валялась в ногах у шунави и баро! А одна я… Что я могу — одна? Без правой руки, с негнущимися пальцами левой, неспособная не то что бежать, но даже ходить?! В Меоте, на границе Рау, за две тысячи лиг от ставки Йарры? В стране, где райанов едва терпят, а Йарру ненавидят, где за голову Волчицы дадут пять сотен золотых? В ортодоксальном Меоте, полном Паладинов, заподозривших во мне шильду?..