Вниманием.

Тридцатого октября он доложил Пересветову.

Начальник отделения слушал двадцать минут, не перебивая, и в конце сказал:

— Двадцать четыре ребёнка.

— Двадцать четыре, — сказал Морозов. — И это только те, что попали в книги комитета. Тех, кого забирали без записи, я сосчитать не могу вовсе.

Пересветов встал и прошёлся по кабинету.

— Александр Петрович, я вам скажу, чего боюсь.

— Скажите.

— Я боюсь, что это не мастерские, — сказал он.

— Я тоже, — сказал Морозов.

Они помолчали оба.

— Куда их могли деть? — спросил Пересветов.

Морозов ответил не сразу, потому что за три недели передумал об этом всё, и всё было скверно.

— Разрядов три, — сказал он. — Первый: их действительно раздали в семьи и мастерские, а записей не вели по небрежности. Тогда мы их найдём, и это лучший исход.

— Второй?

— Второй: их отдали в работы, — сказал Морозов. — За плату. Девочку одиннадцати лет в мастерскую берут охотно: она работает за харчи, жалованья не просит и жаловаться не пойдёт. За такую хозяин даст рублей десять — пятнадцать тому, кто привёл.

— А третий?

Морозов посмотрел на него.

— Третий вы знаете сами, Аркадий Ильич.

Пересветов сел.

— Знаю, — сказал он. — Девятнадцать девочек от девяти до четырнадцати.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Аркадий Ильич, и ещё одно. Я обязан вам сказать, что веду это дело третий месяц и что за три месяца не нашёл ни одного.

— Знаю.

— И что, по совести, у меня нет уверенности даже в том, что преступление вообще было, — сказал Морозов. — Может статься, все двадцать четыре живут в мастерских, а записей нет по небрежности.

Пересветов посмотрел на него.

— Вы сами в это верите?

— Нет.

— И я нет, — сказал начальник отделения. — Что вам нужно?

— Люди, — сказал Морозов. — И бумага, по которой я смогу входить в мастерские и в дома, где содержатся малолетние работники.

— Бумаги не дам, — сказал Пересветов. — Не оттого, что не хочу. По закону надзор за малолетними в промышленных заведениях — дело фабричной инспекции, а не наше. Ежели вы пойдёте с нашей бумагой, вас на третьем адресе остановят.

— Тогда что?

— Тогда пойдёте с фабричным инспектором, — сказал начальник отделения. — Я его вам добуду.

Фабричного инспектора звали Пантелеймон Ильич Свиридов, было ему тридцать восемь лет, и он оказался человеком, о котором Морозов после вспоминал с уважением.

Инспектор явился на второй день, выслушал изложение и сказал:

— Двадцать четыре. Из них девятнадцать девочек.

— Так точно.

— Александр Петрович, — сказал Свиридов, — я вам сразу скажу, где мы их будем искать, чтобы вы не тратили время на приличные заведения. Мы их будем искать в подвалах.

— Объясните.

— Извольте. — Инспектор снял пенсне. — По закону труд малолетних до двенадцати лет воспрещён вовсе, а от двенадцати до пятнадцати ограничен восемью часами. За исполнением надзираю я, а нас на Московскую губернию восемь человек на тысячу двести заведений.

— То есть надзора нет.

— Надзор есть на фабриках, — сказал Свиридов. — Фабрика большая, её видно, у неё ворота и списки. А есть заведения, которых я не вижу вовсе: мелкие мастерские в подвалах и на задних дворах, где сидят пять-шесть человек. Их в Москве, по моим прикидкам, тысяч восемь.

— И все с малолетними?

— Не все. Но там, где малолетние, они сидят по двенадцать часов, — сказал инспектор. — И, Александр Петрович, вот вам главное: беженский ребёнок для такого хозяина — подарок. Он ничей. За него никто не спросит. Ему не нужен паспорт, потому что у беженцев паспортов нет вовсе.

Обходить начали второго ноября.

Обходили по спискам, составленным Свиридовым: белошвейные, картонажные, папиросные, коробочные, портновские — те, где брали девочек.

Ходили втроём: Морозов, инспектор и Гвоздёв.

За две недели обошли восемьдесят одно заведение.

Порядок обхода Свиридов составил сам и объяснил его так:

— Начнём с картонажных и коробочных. Там берут девочек охотнее всего: работа мелкая, руки нужны маленькие. После пойдём по белошвейным. А табачные я поставил последними, и вот отчего: туда берут с четырнадцати, а ваши младше.

Морозов оценил это и записал.

За три года в этом веке он привык, что московская работа делается через людей, и всякий раз, встречая человека, знающего своё дело до мелочей, отмечал его себе.

Таких у него набралось за три года семеро: Штейн, Штоль, закройщик Веселы, прозектор Бенедиктов, доктор Кранц, надзиратель Гвоздёв и теперь фабричный инспектор Свиридов.

Морозов, ходивший по московским подвалам не первый год, за эти две недели увидел то, чего прежде не видел, потому что прежде не смотрел.

Он увидел подвал на Ордынке, где четырнадцать девочек от десяти до шестнадцати лет клеили картонные коробки за столом при двух керосиновых лампах, и работали с шести утра.

Хозяин был вежлив, показал патент и объяснил, что берёт с четырнадцати, а младшие — это «которые при матерях, они так, помогают».

Свиридов сосчитал, составил акт на четыре нарушения и назначил штраф.

Морозов, глядя, как он пишет, спросил вполголоса:

— Пантелеймон Ильич. А если закрыть?

— Закроем — они пойдут на улицу, — сказал инспектор, не отрываясь. — Я это, Александр Петрович, за одиннадцать лет службы понял так: моё дело не закрывать, а делать так, чтобы у него было выгоднее соблюдать, чем нарушать. А у него нынче выгоднее нарушать, потому что штраф пятнадцать рублей, а работница за харчи стоит двенадцать в месяц.

Он увидел мастерскую в Лефортове, где мальчики сидели на полу и щипали конский волос для матрасов, и воздух был такой, что Гвоздёв вышел на улицу кашлять.

Он увидел в Марьиной роще папиросную мастерскую, где на девять работающих было одно окно.

Свиридов, идя рядом, комментировал сухо и по существу: этому предписание, этому штраф, это закрыть.

— И что, закроют? — спросил Гвоздёв.

— Оштрафуют, — сказал инспектор. — На пятнадцать рублей. И через месяц он откроется через дорогу.

Работали они втроём и работали так: Свиридов входил первым с инспекторской бумагой, Гвоздёв оставался у двери, Морозов ходил и смотрел.

Разговаривать с детьми при хозяине было бесполезно. Морозов выучил это на третьем адресе, когда девочка лет тринадцати на все вопросы отвечала «хорошо», глядя не на него, а мимо, на стоявшую в дверях хозяйку.

Дальше он делал иначе: просил Свиридова увести хозяина в контору для составления акта — и разговаривал, покуда тех не было.

Так выходило больше.

Беженских детей за две недели нашли одиннадцать.

Ни один из них не был из списка двадцати четырёх.

Это были другие дети — устроенные без всякого комитета, отданные самими родителями или подобранные хозяевами на вокзалах, и все они работали.

Морозов записывал каждого: имя, возраст, откуда, где родня.

Он не мог их забрать: по закону они не были ни украдены, ни удержаны насильно, и всякий хозяин показывал, что взял по согласию родителей.

Он делал единственное, что мог: составлял списки и передавал их в комитет и Свиридову.

А из двадцати четырёх не нашлось ни одного.

Одиннадцать этих детей Морозов после вспоминал чаще, чем двадцать четырёх, которых искал.

Он не мог для них сделать ничего.

Ни один не был украден. Ни одного не удерживали силой. У девяти из одиннадцати родители были живы и сами их отдали — за харчи, потому что кормить было нечем.

Он записал их всех: имена, возраст, откуда, где мать.

И передал списки в комитет, где ему сказали то, что говорят в таких случаях всегда: благодарим, будет принято к сведению, средств нет.

Тогда он переменил направление.

Переменил он его после разговора с Бекетовым, и разговор этот стоит привести.

Аполлинарий Львович, разбиравший его бумаги по столу, посмотрел на списки и сказал: