— И, Роберт Иванович. Скажите честно: у вашего компаньона были враги?

Штальберг помолчал.

— Были, — сказал он. — Один.

Врага звали Аркадий Саввич Бортников, и был он тем, чем в этом деле полагалось быть врагу: конкурентом.

Торговый дом Бортникова торговал теми же техническими маслами и той же резиной, и последние три года торговал хуже, чем Штальберг с Функом, потому что те брали дешевле и держали лучший склад.

А с началом войны началось главное.

Казённые подряды.

— Мы взяли поставку в апреле, — сказал Штальберг. — На резиновые изделия для интендантства. На сто восемьдесят тысяч.

— А Бортников?

— А Бортников торговался и проиграл.

— Как проиграл?

— По цене, — сказал Штальберг. — Мы дали на восемь процентов дешевле.

Морозов записал.

Сто восемьдесят тысяч.

За два года в этом веке он выучил простую вещь: суммы в делах об убийстве почти никогда не бывают такими крупными. Убивают за сто пятьдесят рублей в поясе, за медную застёжку, за наследство в семьдесят тысяч, — а сто восемьдесят тысяч подряда были деньгами того разряда, при которых убивать не нужно: там судятся, дают взятки и переигрывают на торгах.

Он записал это себе как соображение против версии и всё-таки взялся за Бортникова, потому что иначе было нельзя.

Тут была ещё одна причина, о которой он себе сказал прямо.

Штальберг назвал ему врага в первую же встречу, и назвал охотно.

За два года в этом веке Морозов усвоил, что версия, которую тебе приносит заявитель, требует проверки прежде всех прочих — и не потому, что заявитель лжёт, а потому, что он видит своё дело изнутри и потому уверен, что знает разгадку.

В четырёх случаях из пяти он ошибается.

А в пятом — оказывается прав, и тогда всякий, кто им пренебрёг, выглядит дураком.

Поручение от Ярцева Морозов получил на другой день, и получил в той форме, о которой просил.

Полковник прочёл записку, повертел конверт и сказал:

— Возбуждение беспорядков в военное время. Хорошо. Пишите постановление, я подпишу.

— Николай Аполлонович, я обязан вам сказать, что подлинный предмет моего интереса — убийство.

— Я это понял с первой минуты, — сказал Ярцев. — Александр Петрович, я двадцать восемь лет в военной службе и с бумагами обращаться умею. Вы просите у меня прикрытие. Я вам его даю.

— Отчего?

Полковник посмотрел на него.

— Оттого, что в этом городе за три дня убили, по официальным сведениям, пятерых, а по неофициальным — до полутора сотен, — сказал он. — И ни одного из этих дел не будет доведено. Ни одного. Пусть хоть одно.

Место Морозов осмотрел первого июня.

Контора на Мясницкой представляла собой то же, что и вся Мясницкая после погрома: выбитые окна, сорванная вывеска, разорённые комнаты.

Дом был четырёхэтажный: внизу лавки, во втором этаже контора Штальберга и Функа, выше жильцы.

Морозов прошёл его весь.

В конторе всё было перевёрнуто: столы опрокинуты, шкафы вывалены, бумаги по полу в четверть аршина.

Касса взломана.

— Сколько было?

— Около четырёх тысяч, — сказал Штальберг. — Мы держали наличность для расчётов.

— Взяли?

— Взяли всё.

Морозов постоял посреди этого разгрома и стал читать его так, как читал за два года десятки комнат.

Он начал с двери и пошёл по кругу, как ходил всегда, и по дороге отмечал то, что за два года выучился отмечать прежде всего: не то, что сломано, а то, что не сломано.

Не сломаны были: конторские счёты на подоконнике, чернильный прибор, две лампы, зеркало в простенке и телефонный аппарат.

Зеркало и телефон — особенно.

Толпа, разгромившая помещение, бьёт зеркала непременно: это первое, что летит. И телефонный аппарат в те дни срывали со стены везде, где находили, потому что телефон в мае пятнадцатого считался вещью подозрительной.

Здесь и то и другое было цело.

И на третьей минуте отметил первое.

Разгром был не сплошной.

Толпа, громящая контору, действует одинаково: бьёт, выбрасывает, опрокидывает и уходит. Ей нужно не найти, а сломать.

Здесь же было иначе.

Шкафы с делами вывалены, но вывалены все восемь, подряд, начиная от двери и до окна. Ящики письменных столов выдвинуты все до единого. И книжные полки с конторскими книгами — Морозов сосчитал — сняты с полок, но не порваны.

— Роберт Иванович. Книги ваши где?

— На полу.

— Все?

Штальберг оглядел комнату.

— Все, — сказал он с недоумением. — А что?

— То, что толпа не снимает книги с полок аккуратно, — сказал Морозов. — Толпа сбрасывает их вместе с полкой.

Он присел и стал перебирать.

Конторских книг было девять: приходная, расходная, книга складских ордеров, книга подрядов и пять вспомогательных.

Он перебрал все девять и на второй пересчёт нашёл то, что искал.

Книги подрядов не было.

Прежде подвала Морозов опросил жильцов.

Дом был четырёхэтажный, шестнадцать квартир, и в среду двадцать седьмого мая дома сидели почти все: лавки не работали, служащих распустили, и люди с утра стояли у окон.

Он опросил одиннадцать человек за два дня и получил обыкновенную для такого дела картину: все видели много, и все видели разное.

Толпа пришла около четырёх. Одни говорили — человек триста, другие — тысяча. Одни говорили, что впереди шли рабочие в фартуках, другие — что мальчишки.

Полезное дала одна: старуха из третьего этажа, окна которой выходили во двор.

— А со двора-то к ним двое зашли, — сказала она. — После всех, как уж наверху ломали.

— Когда?

— Часу в шестом. Толпа-то с улицы шла, а эти со двора, тихонько.

— Молодые?

— Молодые. Один рыжий.

Морозов записал и подчеркнул: двое, со двора, после всех.

Спустились в подвал.

Подвал был большой, сводчатый, с двумя отделениями: складским и тем, где стояли ящики со старыми делами.

Функа нашли во втором.

Морозов осмотрел место, хотя тела там уже не было третий день и полиция успела всё истоптать.

Пятно на полу было в углу, у самой стены, за ящиками.

— Дальний угол, — сказал он вслух.

— Что?

— Роберт Иванович, если бы вас убивала толпа, где бы это случилось?

Штальберг подумал.

— Наверху, — сказал он. — В конторе.

— Или на лестнице, — сказал Морозов. — Или в дверях. Толпа бьёт там, где встретила. Она не гонит человека через две комнаты, вниз по лестнице, через складское отделение и в дальний угол за ящики.

Он выпрямился.

— Сюда человека привели.

Кроме того, Морозов сделал то, чего в этом деле никто до него не делал: сосчитал.

Он взял в полицейском управлении сводку по убитым в беспорядках — ту самую, где значилось пять человек, — и прочёл её.

Из пяти: двое убиты при разгоне, солдатами; один упал с третьего этажа, выбрасывая товар; один — старик, умерший от разрыва сердца при разгроме лавки.

И пятым значился Функ.

То есть из пяти официально убитых четверо погибли обстоятельствами, а один — от чужой руки, и никого это не заинтересовало.

Медицинское заключение он получил на другой день через прокурорский надзор, и получил в том виде, в каком составляются такие заключения о погромных смертях: на полстраницы.

«Смерть отъ поврежденія черепа тупымъ орудіемъ. Множественные кровоподтёки на лицѣ, груди и рукахъ».

Вскрытия не производилось.

Морозов прочёл и поехал к городскому прозектору — не к тому вялому с Мясницкой, а к Бенедиктову, с которым познакомился зимой по лазаретному делу.

— Помогите, Аркадий Львович.

— Чем?

— Скажите мне, как отличить человека, забитого толпой, от человека, убитого одним.

Бенедиктов посмотрел на него поверх очков.

— По рукам, — сказал он. — Это первое и самое верное. У забитого толпой обязательно повреждены предплечья и кисти: он закрывается, и удары приходятся с разных сторон. У убитого одним ударом сзади руки чистые.