Зырянов открыл в сарае мастерскую и чинил часы всему дому.

Марья Тимофеевна нянчила троих чужих ребят, потому что матери их работали.

А Устинья — та, что не говорила одиннадцать лет, — в апреле заговорила.

Не сразу и не с людьми: сперва она стала петь.

Её услышала фельдшерова жена, вселённая в марте, и рассказала прочим, и Кранц, будь он жив, назвал бы это, вероятно, каким-нибудь учёным словом.

В мае Устинья сказала первую фразу.

Она сказала её той же фельдшеровой жене, у корыта, и фраза была: «Отойди, обваришься».

Свищов, рассказывая об этом Морозову, прибавил:

— Одиннадцать лет молчала, а как двадцать два человека вселили — заговорила.

Служба в двадцатом году шла так.

Отдел уголовного розыска состоял из двенадцати человек и работал в городе, где к лету число жителей снова стало расти.

Дел было много и дела были другие.

Убийства из-за хлеба. Кражи из распределителей. Мешочники, возившие муку из деревни, и те, кто их за это резал на дорогах.

И — главное, что появилось с весны двадцатого и чего прежде не было ни при какой власти, — дела о самих служащих.

Обвешивали в распределителях. Выписывали пайки на мёртвые души. Крали с продовольственных складов.

Морозов за двадцатый год провёл девятнадцать таких дел и после отметил, что это была единственная категория, где ему ни разу не мешали.

Пантелеев — тот, что в милиции, а не кладбищенский, — говорил ему прямо:

— Александр Петрович, вот это ройте до дна. Ежели в распределителе воруют — у меня в городе через месяц будет бунт.

Девятнадцать дел о служащих распределителей и складов Морозов после считал самой полезной своей работой за год и самой неблагодарной.

Полезной — оттого, что всякий раз это были не деньги, а хлеб, и всякий пуд, возвращённый в распределитель, был чьим-нибудь пайком.

Неблагодарной — оттого, что в четырнадцати случаях из девятнадцати обвиняемые были такие же голодные, как обкраденные.

Кладовщик, уносивший в кармане горсть крупы. Весовщик, отсыпавший себе полфунта с пуда. Конторщица, выписавшая лишнюю карточку на собственную мать, умершую в январе.

Морозов вёл их все и по всем писал одно и то же.

А в заключениях стал отделять: где брали для себя, а где для торга.

Различие это он ввёл сам, и оно нигде не значилось.

«Полагаю необходимымъ отличать хищеніе для прокормленія отъ хищенія для наживы.

Первое есть преступленіе и подлежитъ наказанію, но мѣра онаго должна быть иная.

Ибо ежели мы станемъ судить одинаково того, кто унёсъ фунтъ крупы дѣтямъ, и того, кто вывезъ девятьсотъ пудовъ на подводахъ, — мы черезъ годъ перестанемъ ловить второго, потому что будемъ заняты первыми».

А в августе двадцатого года случилось то, ради чего эта книга и пишется.

Двенадцатого августа в городе был убит человек.

Убит он был ночью, у себя на квартире, двумя выстрелами.

Убитого звали Афанасий Родионович Стеклов, было ему сорок два года, и служил он заведующим продовольственным отделом городского совета.

А через шесть часов после того, как тело нашли, дело забрала губернская чрезвычайная комиссия.

О смерти Стеклова Морозову сообщили в шестом часу утра, домой, и сообщил дворник с Красноярской, посланный соседями.

Он оделся и поехал — и поехал прежде, чем в город пришло известие о том, кто убит.

Это и решило дело: он попал на квартиру раньше прочих и пробыл там двадцать минут.

Забрали дело так, как забирали в двадцатом году: без объяснений и без бумаги.

Морозов приехал на квартиру Стеклова в восьмом часу утра и застал там людей, которых не знал.

Их было четверо, и старший, человек лет тридцати в кожаной куртке, сказал:

— Уголовный розыск? Не требуется.

— На каком основании?

— На том, что дело политическое, — сказал старший. — Убит ответственный работник. Контрреволюция.

Морозов постоял у дверей и уехал.

Он не спорил и не настаивал: за восемь лет он выучил, что в такие минуты спорить бесполезно, а нужно идти к тому, кто может решить.

Уходя, он всё-таки сделал одно.

Он постоял в дверях двадцать секунд и запомнил комнату.

Это была привычка, выработанная в первый же год: всякое место, куда он входит, читать в первые полминуты, покуда глаз свежий.

Он запомнил семь вещей.

Убитый лежал в трёх шагах от стола, вместе с опрокинутым стулом.

На столе стояли два стакана, в одном оставалось на палец.

Лампа горела — её потушили уже утром.

Дверь была не взломана.

Окно закрыто на шпингалет.

В комнате не было беспорядка.

И на полу, у порога, лежала фуражка — не убитого: тот был без неё, а фуражка была тёмная, суконная, не по его росту.

Морозов записал все семь пунктов в тот же час, в извозчике, карандашом, — и после, в сентябре, шестой и седьмой оказались самыми важными.

Пантелеева он застал в милиции к девяти.

— Матвей Тимофеевич. У меня забрали дело.

— Знаю, — сказал начальник милиции. — Мне уже звонили.

— И что?

— И то, что они в своём праве, — сказал Пантелеев. — Убит заведующий продотделом. По нынешнему порядку это не наше.

Он посмотрел на Морозова.

— Александр Петрович, вы же сами просили: политикой не заниматься.

— Просил, — сказал Морозов. — И прошу теперь о другом. Я полагаю, что это дело не политическое.

— На каком основании?

— На том, что я был на квартире двадцать минут и успел кое-что увидеть.

Пантелеев откинулся на спинку.

— Говорите.

И Морозов изложил то, что успел.

Он изложил по своему обыкновению: сперва то, что видел, потом то, что из этого следует, и в конце — чего не знает.

Пантелеев слушал, не перебивая, и потом сказал:

— Александр Петрович, а ежели это всё-таки они? Ежели это правда контрреволюция, а стаканы и стул ничего не значат?

— Тогда я ошибусь, — сказал Морозов. — И, Матвей Тимофеевич, я вам сразу скажу: такое бывало. Я за восемь лет трижды строил на осмотре и трижды ошибался.

— И что тогда?

— Тогда я напишу, что ошибся, — сказал он. — Это и есть вся разница между нами и ними: мы обязаны проверить, а они обязаны решить.

Первое: убитый лежал в комнате, а не в дверях и не у окна.

Это значило, что он впустил.

Человек, которого убивают за должность, открывает дверь ночью либо тому, кого знает, либо тому, кто предъявил бумагу. И в обоих случаях его убивают у порога.

А этот сидел за столом и был убит сидя: он лежал вместе с опрокинутым стулом.

Второе: на столе стояли два стакана.

Из одного пили.

Третье: в комнате не было беспорядка. Ни сброшенных бумаг, ни выдвинутых ящиков, ни следов поспешного обыска.

Если человека убивают как ответственного работника — за ним приходят не разговаривать.

— И что из этого следует? — сказал Пантелеев.

— То, что его убил человек, которого он ждал и с которым сел за стол, — сказал Морозов. — А такие вещи бывают по трём причинам: деньги, женщина и страх.

Пантелеев побарабанил пальцами.

— Александр Петрович, я не могу отдать вам это дело.

— Знаю.

— И вмешиваться не могу.

— Знаю, — сказал Морозов. — Я прошу другого. Дайте мне право вести производство по хозяйственной части продотдела.

Пантелеев поднял голову.

— По какой?

— По хозяйственной, — сказал Морозов. — Матвей Тимофеевич, у нас в отделе третий месяц лежит материал о недостачах в двух распределителях. Я его собирал с мая. Стеклов заведовал отделом, которому эти распределители подчинены.

— И что?

— И то, что я буду вести дело о недостачах, — сказал Морозов. — Оно уголовное и наше. А то, что в ходе этого дела мне станет известно об убийстве, — обстоятельство побочное.

Пантелеев смотрел на него секунд десять.

— Вы это за ночь придумали?

— За полчаса, — сказал Морозов. — Пока ехал от квартиры.