в четырёх — служил вместе и был им когда-то смещён, обойдён или наказан;

в двух — приходился роднёй жене обвиняемого;

и в семи никакой связи установить не удалось.

Двадцать три из тридцати.

— Три четверти, — сказал Свешников.

— Три четверти, — сказал Морозов. — Лавр Никитич, я это видел четырнадцать лет назад, простите — четыре года назад, в вашем же кабинете в Петербурге, когда вы мне показывали донос про корову.

— Помню.

— Так вот, — сказал Морозов. — Разница только в том, что за корову тогда полагалось дознание, а нынче полагается стенка.

Дело Гурьева Морозов взял седьмым по счёту и взял нарочно не первым.

Первые шесть он выбрал наугад и разобрал за две недели.

Из шести:

в трёх сообщённое подтвердилось — все трое действительно занимали должности, и все трое это подтверждали сами;

в двух не подтвердилось ничего: один был однофамилец, второй с декабря по май лежал в тифу;

а шестой оказался тем, ради чего Морозов и брал наугад.

По шестому заявлению значился фельдшер Кузьмичёв, о котором сообщалось, что он «состоял при большевиках и лечил их».

Морозов установил за три дня, что фельдшер действительно лечил — и лечил всех, кто приходил, включая двоих чехов в июне.

Он написал заключение на полутора листах и подал.

Кузьмичёва выпустили через неделю.

Это было первое имя из ста восемнадцати.

Он объяснил это себе так: человек, начинающий разбор двухсот пятидесяти дел с того, которое ему дорого, через неделю обнаружит, что все прочие делает вполсилы.

И записал: «Сіе не благородство, а разсчётъ. Первыя шесть я взялъ для того, чтобы выучиться порядку».

Заявление на Гурьева было в шесть строк.

«Довожу до свѣдѣнія, что Гурьевъ Матвѣй Ильинъ, слесарь, состоялъ при большевикахъ начальникомъ милиціи и въ этой должности производилъ обыски и аресты, а также отбиралъ имущество у гражданъ.

Свидѣтелями могутъ быть многіе».

Подпись: «Гражданинъ Фёдоръ Кузьминъ Шибаевъ».

Морозов прочёл это и первым делом посмотрел на почерк.

Почерк был твёрдый, грамотный, писарский.

Потом посмотрел на бумагу: писчая, второго сорта, с водяным знаком фабрики.

Потом на дату: девятое июня.

И только после этого стал устанавливать Шибаева.

Установил за два дня.

Шибаев Фёдор Кузьмич, сорока четырёх лет, мещанин, конторщик мукомольного товарищества «Алтай». В городе восьмой год. Женат, четверо детей.

Судим не был.

По советам не служил и в советах не состоял.

Морозов сличил его со своей картотекой — с тем алфавитным указателем, который вёл с семнадцатого года, — и совпадения не нашёл.

Тогда он пошёл третьим путём и пошёл им впервые за это поручение.

Он стал устанавливать, где Шибаев и Гурьев могли пересечься.

Это заняло неделю.

Гурьев до семнадцатого года был слесарем на мельнице Кулакова.

Шибаев служил конторщиком в товариществе «Алтай».

Разные предприятия, разные части города, разные занятия.

Морозов не нашёл ничего и записал это как отрицательный результат.

А после сделал то, что делал всегда, когда прямая дорога не давала ничего: пошёл не от заявителя, а от обвиняемого.

Он взял дела милиции за семь месяцев, которые Гурьев подписывал, и стал искать фамилию Шибаева в них.

И нашёл на четвёртый день.

В марте восемнадцатого года по делу о карточках, выписанных на умерших, — том самом, где Морозов установил четыреста одиннадцать карточек и передал семерых, — среди опрошенных значился конторщик Шибаев Ф. К.

Он проходил свидетелем.

Морозов поднял дело и прочёл его показания.

Шибаев показывал, что о злоупотреблениях в продовольственном пункте не знал; что карточки получал по доверенностям от соседей; и что доверенности эти ему давали добровольно.

К делу он привлечён не был.

Морозов посмотрел на число.

Показания взяты девятнадцатого марта восемнадцатого года.

Заявление написано девятого июня.

Он сидел над этими двумя числами полчаса и не нашёл в них связи.

Свидетель, не привлечённый к делу, не пишет через три месяца доноса на начальника милиции: он его попросту не помнит.

Прежде того он проверил вторую возможность, и проверил её честно, потому что она была самой вероятной.

Возможность была такая: заявление на Гурьева подано кем-нибудь из тех двадцати девяти, кого он посадил.

Морозов проверил всех двадцать девять.

Восемнадцать к июню сидели.

Четверо были расстреляны или умерли.

Шестеро вышли — трое по амнистиям и трое по отбытии — и находились в городе.

Он установил их всех и по каждому выяснил, где тот был в первой половине июня.

Ни один не подошёл: двое к тому времени уехали, один сидел вторично, а трое остальных были неграмотны и заявления писать не могли, а через писца, как выяснилось, не ходили.

Оставались семеро уволенных.

Их Морозов проверил тоже и потратил на это неделю.

Из семерых: двое взяты по мобилизации, один умер, двое служили в милиции и при новой власти, а двое затаили — но затаили, как выяснилось при опросе, на самого Морозова, потому что увольнял их не Гурьев, а он.

И тогда он вернулся к бумаге.

Прежде того он проверил самое простое, что следовало проверить в первую очередь: не писал ли Шибаев прежде.

Это была метода, которой он держался с четырнадцатого года: всякого автора анонимного или полуанонимного письма проверять по прежним бумагам того же учреждения.

Человек, написавший донос в июне, редко пишет его впервые в жизни.

Морозов запросил канцелярию совета — верней, то, что от неё осталось, — и получил четыре папки с заявлениями граждан за декабрь — май.

Их было около двухсот.

Он прочёл все и нашёл Шибаева дважды.

В январе тот писал в жилищную комиссию с просьбой о вселении в квартиру уехавшего.

В марте — в продовольственный отдел, с жалобой на соседа, скрывающего муку.

Обе бумаги были написаны той же рукой, тем же слогом и начинались одинаково: «Довожу до свѣдѣнія».

Морозов положил их рядом с июньским заявлением и посидел над тремя листами.

Один и тот же человек за полгода написал в три разные власти три бумаги — и всякий раз против кого-нибудь.

Он взял заявление Шибаева и разложил рядом с ним семнадцать других — из тех сорока восьми, что были без содержания.

Он искал не почерк.

Он искал слог.

И на третьем часу нашёл.

Из сорока восьми заявлений четвёртого разряда в одиннадцати повторялся один и тот же оборот.

«Довожу до свѣдѣнія».

Это было обыкновенно. Так писали многие.

Но в этих одиннадцати он стоял в одном и том же месте — первым словом, без обращения, — и за ним всякий раз следовало «что», а после — фамилия с полным именем и отчеством, в родительном падеже.

И все одиннадцать кончались одинаково: «Свидѣтелями могутъ быть многіе».

Морозов выписал эти одиннадцать и сличил почерки.

Почерков было семь.

То есть одиннадцать заявлений, написанных одним слогом, были писаны семью разными руками.

Он посидел над этим и понял.

Их писали под диктовку.

Верней, не под диктовку — по образцу.

Кто-то писал за неграмотных и малограмотных, а грамотным давал прочесть готовое и просил переписать своей рукой.

Он проверил себя и на этом.

Одинаковый слог мог означать и другое: что писавшие видели чужие заявления и переписали образец — в июне такие бумаги ходили по рукам, и один сосед показывал другому.

Морозов проверил это, спросив у трёх заявителей из одиннадцати, показывал ли им кто-нибудь готовое.

Двое сказали: нет.

Третий сказал: показывал, у писца на столе лежало.

И это было то же самое.

— Лавр Никитич, — сказал он Свешникову на другой день. — У нас в городе есть человек, который сочиняет доносы.

— За деньги?

— Не знаю, — сказал Морозов. — Знаю, что одиннадцать заявлений из сорока восьми сочинены одним человеком.