— И что вы?

— А я сказал: правильно, ей деньги нужнее. — Он усмехнулся. — И три дня лежал и думал: а меня-то кто спросил? У меня жену спросили, а меня нет. А я вот он, живой, в двух шагах, на втором этаже.

Он поднял глаза.

— Тогда я и стал считать.

Считал он с сентября, а началось с разговора за столом.

За столом здесь разговаривали много — Иван Иванович к этому поощрял, и вечерами в библиотеке шли беседы, каких Лунёв, содержатель типографии, за всю прежнюю жизнь не слышал.

И однажды в сентябре кто-то — он не помнил кто — спросил у хозяина, откуда взялась та или другая вещь.

Иван Иванович ответил.

Он ответил честно, как отвечал всегда: у кого куплена, у кого взята после смерти, у кого изъята.

— И вот тут я и стал считать, — сказал Лунёв.

Он считал два месяца.

Из разговоров, из обмолвок, из ответов на прямые вопросы — Иван Иванович не скрывал ничего и охотно рассказывал всякому, кто спрашивал, — он составил у себя в голове список.

Сорок восемь вещей.

И у каждой был владелец.

— Александр Петрович, — сказал Лунёв. — Вот вы человек полицейский, вы поймёте. Сорок восемь вещей — это сорок восемь домов. У всякой вещи была семья, которая её держала. Кто шестьдесят лет, кто сто.

— И что?

— А то, что их всех обошли и всё забрали, — сказал он. — Кого уговорили, кому заплатили, у кого после смерти взяли, а у четверых просто отняли. И теперь всё это лежит в сундуке в конюшне.

— И вы стали брать по одной.

— Стал.

— Зачем?

Лунёв встал и подошёл к окну.

— Затем, что я хочу их вернуть, — сказал он.

Морозов молчал.

— Вы полагаете, я сумасшедший, — сказал Лунёв, не оборачиваясь.

— Не полагаю.

— А я иной раз полагаю. — Он усмехнулся. — Я, Александр Петрович, девять месяцев тут живу и всё думаю: он ведь прав. Порознь они убивают. Он это доказал, и я это своими глазами видел, у нас тут Наталья Ивановна рассказывала, как у неё в доме померли двое. Он прав, и я это знаю.

Он обернулся.

— А только он прав как доктор, который здоровому ногу отрезает, потому что она может заболеть. Он у людей забрал то, что было ихнее, и не спросил их, хотят ли они, чтобы их спасали.

— У вас не спросил.

— У меня не спросил, — сказал Лунёв. — И у Кузьминых из Твери не спросил, у которых Кондрат в шестом году вещь из дому вынес. И у псковских.

Морозов помолчал.

— Егор Фомич. Пять вещей вы взяли. Где они?

— Не скажу, — сказал Лунёв.

— Отчего?

— Оттого, что вы их вернёте в сундук.

Он сел обратно к столу и положил руки на кассу.

— Я вам, Александр Петрович, всё сказал, потому что вы человек честный и потому что вы всё равно бы дознались: вы тут двадцать дней ходите и всё смотрите. А где они — не скажу.

Морозов сидел на табурете в маленькой чистой комнате и понимал, что за два года в этом веке впервые оказался в положении, для которого у него не было ни правила, ни навыка.

Перед ним сидел вор, который взял чужое.

И вор этот был прав.

— Егор Фомич, — сказал он наконец. — Я вам скажу, что буду делать, чтобы вы не гадали.

— Скажите.

— Я найду эти пять вещей. Не оттого, что вы мне не сказали, а оттого, что это моя работа и я её сделаю. Дня мне хватит.

Лунёв кивнул — без страха, спокойно.

— А после?

— А после я пойду к нему, — сказал Морозов, — и мы будем разговаривать втроём. Вы, он и я.

— Он меня выгонит.

— Вероятно.

— И вещи заберёт.

— И вещи заберёт, — согласился Морозов. — Егор Фомич, я вам не обещаю ничего, кроме одного: вас не тронут. Это я ему поставил условием ещё до того, как узнал ваше имя.

Пять предметов Морозов нашёл на другой день, и нашёл за два часа.

Лунёв не сказал ему где — и не должен был. Человек, полгода носивший вещи по одной, прячет их там, куда имеет доступ ежедневно и не вызывая вопросов.

У Лунёва такое место было одно.

Морозов пришёл в его комнату утром, при нём, и попросил дозволения посмотреть наборную кассу.

Касса стояла на столе: деревянный ящик в две четверти, разгороженный на девяносто шесть гнёзд, и в гнёздах — литеры, набранные, надо думать, по всем правилам: часто употребляемые в больших гнёздах, редкие в малых.

Морозов выдвинул её и перевернул.

Дно было двойное.

Между двумя дощечками, в промежутке в полвершка, лежали, переложенные ветошью, пять предметов.

Лунёв смотрел на это молча.

— Отчего вы не спрятали лучше? — спросил Морозов.

— А куда лучше? — сказал он. — Тут восемь месяцев ни у кого обысков не было. И, ежели по правде, Александр Петрович, я и не прятал вовсе. Я знал, что рано или поздно придут.

Морозов положил пять вещей на стол в ряд.

Медная бляха со зверем. Пряжка. Плоская пластина. Небольшая фигурка тёмного камня. И шестая ячейка была занята не предметом — сложенным вчетверо листом.

Он развернул.

Это был список.

Писанный крупным типографским почерком, в две колонки, на четырёх листах.

Сорок восемь строк.

Против каждой — имя, место и год.

«1. Бляха мѣдная со звѣремъ. Кузьмины, дер. Заречье Тверской губ., взята въ 1906.

2. Пряжка каменная. Пантелей Косой, лудильщикъ, Спб., взята послѣ смерти 1912.

3. Пуговица мѣдная. Повивальная бабка съ Песковъ, Спб., взята послѣ смерти 1912...»

Морозов читал это стоя и дочитал до конца.

Список был точен.

Он сверял его после с описью Ивана Ивановича и нашёл четыре расхождения — все в мелочах, в годах, — и ни одного в именах.

И одно место в этом списке заставило его остановиться.

Против сорок седьмой строки стояло:

«47. Табакерка мѣдная съ бляхою. Лунёвъ Е. Ф., Спб., Охта. Взята въ 1913 при жизни владѣльца».

Человек, составлявший список по разговорам, внёс в него и себя — и внёс тем же сухим слогом, что и прочих, не отделив ни строкой, ни словом.

Человек, не имевший ни бумаг, ни доступа к тетрадям, за полгода восстановил по разговорам список из сорока восьми имён.

— Егор Фомич, — сказал Морозов. — Что вы собирались делать?

— Возвращать, — сказал Лунёв.

— Как?

— Ногами, — сказал он. — Я, Александр Петрович, отсюда весной уйду. Не сбегу — уйду, я тут не под замком. Дойду до Тюмени, оттуда в Россию. И буду ходить по этим адресам.

— Сорок восемь адресов.

— Сорок восемь.

— Пешком.

— Как выйдет, — сказал Лунёв. — Я, может, десять обойду. Может, пять. Но эти пять я верну.

Морозов сел.

— А если они не захотят взять?

Лунёв посмотрел на него с удивлением.

— Как это — не захотят?

— Так, — сказал Морозов. — Вы придёте к Кузьминым в Тверскую губернию и скажете: вот ваша бляха, которую у вас украли девять лет назад. А они спросят: а зачем она нам? И будут правы: девять лет прошло, они про неё забыли.

— Тогда, — сказал Лунёв медленно, — тогда я им скажу, что она их. И пусть решают сами.

Он помолчал.

— Вот в этом всё дело, Александр Петрович. Не в том, чтобы она у них лежала. А в том, чтобы решали они.

Прежде разговора он просидел день один.

Он ходил по мартовскому насту вокруг усадьбы — от ворот до конюшни, от конюшни к берёзам за забором — и решал то, что за два года службы решал десятки раз и никогда так трудно.

Что делать с человеком, который виноват и прав одновременно.

По ремеслу выходило просто: изложить хозяину, отдать вещи, уехать. Дело закрыто, вор найден, вещи возвращены.

По совести выходило иначе, и Морозов знал, чем это кончится: он вмешается.

Он уже вмешивался однажды — в Успенском, в избе Рябовых, когда велел вынести сундук из жилой комнаты на основании того, чего не мог ни доказать, ни объяснить. Тогда человек встал на ноги.

А сейчас предстояло вмешаться иначе: сказать восьмидесятилетнему человеку, что он полвека делает не так.

Разговор с Иваном Ивановичем состоялся в тот же вечер, и Морозов вёл его один, оставив Лунёва в комнате.