Стало едва видно.

Морозов сидел на корточках в тёмной кладовой и понимал, что впервые за два года получил не наблюдение, а закон: чем ближе они друг к другу, тем слабее светят, и мера здесь — расстояние.

— Вы знали, — сказал он, поднимаясь.

— Я знал, что порознь они опасны, а вместе нет, — сказал Иван Иванович. — Я это вывел за двадцать лет по смертям. Но того, что вы сейчас проделали, я видеть не мог. Я и позвал вас, Александр Петрович, в том числе и за этим.

Он помолчал.

— Это, если хотите, первое настоящее наблюдение за все эти годы. Прочее было счётом покойников.

Прежде проверки он сделал ещё одно — то, что за два года вошло у него в привычку прежде всякого дела: осмотрел место.

Он обошёл кладовую снаружи и внутри, померил шагами, осмотрел дверь и замок.

Дверь была тяжёлая, дубовая, на кованых петлях; замок — амбарный, висячий, старой работы.

Ключ висел на гвозде в конюшне.

Морозов постоял перед этим гвоздём с минуту.

— Иван Иванович. Ключ от кладовой висит здесь?

— Здесь.

— Сколько лет?

— Сколько усадьба стоит, — сказал тот. — Это же кладовая при конюшне, там овёс и сбруя. Её отпирают всякий день.

— Стало быть, войти туда может всякий.

— Всякий, — согласился Иван Иванович. — В том и был расчёт. Место, куда все ходят каждый день, — лучший тайник из всех: там никто не станет искать, потому что там нечего искать.

Морозов кивнул и записал.

Расчёт был верный — и в нём же лежала ошибка, которую хозяин не увидел за шесть лет: человек, каждый день заходящий за овсом, рано или поздно застаёт того, кто в этой кладовой делает что-то другое.

Проверку самого Ивана Ивановича Морозов провёл, как и обещал, — за пять дней.

Проверка эта была ему неприятна, и он делал её нарочно тщательно — именно потому, что неприятна.

За два года он выучил про себя одно свойство, за которым следил: он привязывался к людям, с которыми работал, и после этого проверял их хуже.

С Дроботовым так было в Петербурге. С Гвоздёвым — в Москве. С Иваном Ивановичем это было бы хуже всего, потому что тот единственный на свете мог объяснить ему, что с ним произошло.

Он смотрел книги.

Хозяйство усадьбы велось аккуратно: приход, расход, счета от поставщиков, жалованье работникам, расходы на содержание одиннадцати человек. Деньги шли из трёх источников: от товарищества, торговавшего лесом в Олонецкой губернии; от процентов с капитала, помещённого в двух банках на разные имена; и от продажи хлеба с двухсот десятин, сдаваемых в аренду.

Никаких поступлений от продажи вещей за пять лет не значилось.

Он смотрел переписку.

Он смотрел, как живёт человек: что ест, во что одет, чем занят.

Одет тот был просто и не по состоянию: сюртук лет пяти, сапоги чиненые. В комнате у него, кроме книг и тетрадей, не было ничего: кровать, стол, два стула, умывальник.

Ни картин, ни серебра, ни единой вещи, купленной для удовольствия.

Морозов, привыкший за два года читать людей по их комнатам, прочёл и эту — и прочёл странное.

Так живут два разряда людей: аскеты и те, кто готов сняться с места в сутки.

Иван Иванович вставал в семь, работал в кабинете до полудня — писал в тетради, которых у него набралось за годы больше сотни, — обедал со всеми, после обеда обходил дом и разговаривал с жильцами по очереди, вечером читал.

Он не пил, не играл и не имел, судя по всему, никаких потребностей, кроме книг.

Отдельно он проверил то, что проверил бы всякий: не нуждается ли хозяин в деньгах.

Не нуждался. Расход усадьбы составлял около одиннадцати тысяч в год; приход — около четырнадцати. Капитал, помещённый в двух банках, Морозов сосчитал по процентным ведомостям и получил тысяч двести.

Человек с двумястами тысячами не крадёт у себя пять медных бляшек ценою в рубль.

На четвёртый день Морозов сказал:

— С вас снято.

— Так быстро?

— Иван Иванович, вы сорок лет собираете вещи, живёте при них и тратите на это состояние. Взять их у себя же и позвать меня — это имело бы смысл, если бы вам от меня было что-нибудь нужно. А вам от меня нужно ровно одно: чтобы я знал место. Это вы могли получить, просто показав мне сундук.

Отдельно он проверил, не брали ли вещи прежде.

Иван Иванович на этот вопрос ответил не сразу.

— Один раз, — сказал он. — В девятьсот одиннадцатом. Тогда усадьба стояла пустая, жильцов не было, и вещи хранились не здесь, а в Петербурге, на квартире.

— И что вышло?

— Вышло, что взял Кондрат, — сказал он. — Две штуки. Я узнал через полгода, вернул и не выгнал его.

— Отчего не выгнали?

— Оттого, что он их не продал, — сказал Иван Иванович. — Он их держал у себя. Я тогда не понял зачем и, признаться, не понимаю до сих пор.

Морозов записал и это, и подчеркнул.

Человек, за одиннадцать лет собравший вокруг себя двоих исполнителей и девятерых подопечных, дважды оказывался обкраден изнутри — и оба раза не деньгами.

Круг подозреваемых Морозов очертил на шестой день, и вышел он мал.

Доктор Кранц.

Свищов.

Четверо работников.

Одиннадцать... верней, девять жильцов — те, что были привезены из Удельной.

Итого шестнадцать человек.

Из них о существовании хранилища не знал, по словам Ивана Ивановича, никто.

Шестнадцать человек — это было немного и много одновременно.

Немного — потому что в московском деле о вокзальных убийствах круг составлял четверть города.

Много — потому что здесь Морозов не имел ни малейших полномочий. Он не мог ни задержать, ни обыскать, ни вызвать. Он мог только смотреть и разговаривать.

И вот с этого места Морозов начал думать иначе.

Он сидел вечером у себя, в комнате внизу, и раскладывал.

Плиту потревожили с одного края, месяца три-четыре назад. Значит, лом подводил тот, кто знал, куда его подводить.

Замок сундука цел, следов отмычки нет. Значит, у вора был ключ — или он открывал не замок.

Морозов сходил и посмотрел ещё раз.

Сундук был окован железом сверху и с боков, а дно — деревянное, в две доски.

И одна доска, у самой стенки, была отжата и поставлена на место.

Не вскрыта — отжата и поставлена обратно, аккуратно, так, что при беглом взгляде не видно.

Вор не отпирал сундук. Он вынимал вещи снизу, отжав доску.

Значит, ключа у него не было.

Значит, он знал о хранилище, но не имел к нему доступа.

И, значит, он приходил туда несколько раз — по одной-две вещи за раз, растянув на полгода.

Морозов вернулся к себе и записал в тетради:

«Воръ:

1) знаетъ мѣсто;

2) не имѣетъ ключа;

3) не спѣшитъ;

4) беретъ по одной, чтобы не замѣтили;

5) живётъ здѣсь».

И последнюю строку он подчеркнул дважды, потому что за два года выучил простое: тот, кто крадёт понемногу и подолгу, живёт рядом с тем, что крадёт.

Оставалось шестнадцать человек, из которых четверо неграмотны, четверо приходят на день и уходят, а девять живут здесь безвыездно.

Морозов посмотрел на этот счёт и подумал, что за два года впервые ведёт дело, где круг подозреваемых можно обойти пешком за десять минут, — и что это, вопреки ожиданию, не облегчает, а затрудняет.

В большом городе подозреваемых разделяет расстояние. Здесь они сидели с ним за одним столом трижды в день и передавали ему хлеб.

Девятерых жильцов Морозов узнавал две недели.

Он не допрашивал их. Он с ними жил: обедал за общим столом, сидел вечерами в библиотеке, ходил на лыжах с двумя, кто ходил, и слушал.

Он приехал сюда за вором и в первую неделю поймал себя на том, что забывает об этом на целые вечера.

Вечера в библиотеке шли так.

Кто-нибудь начинал — чаще Кранц, читавший вслух из медицинских журналов, — и разговор уходил куда угодно: в устройство глаза, в старинные монеты, в то, отчего собаки чуют грозу.

Иван Иванович спрашивал больше всех.