Он вышел.

Морозов остался один в пустой комнате с окном на казённый двор.

На столе лежали двадцать шесть листов протокола, подписанных человеком, который год назад ударил чугунным пресс-папье в висок сорокалетнего провинциального сыщика — за то, что тот собирался идти к начальству.

Морозов взял верхний лист и перечёл последние строчки собственной рукой.

«Взялъ у него изъ кармана предметъ каменный, въ полъ-ладони, темнаго камня, съ изображеніемъ звѣря».

Вещь, из-за которой всё началось, лежала в кармане у человека, в чьём теле он теперь ходит. Она была в двух аршинах от него в ту секунду, когда он умер там и очнулся здесь.

Правило Свищова сходилось до последней запятой: рядом должна быть вещь, и кто-то должен умирать.

Морозов сложил протокол, запер в стол и вышел на улицу.

Он шёл домой пешком и думал не о Дементьеве и не о Москве.

По дороге он завернул на Сенную — не собираясь заходить, а просто потому, что дорога шла мимо; и всё-таки зашёл, потому что тридцать первое декабря, а из живых людей в этом городе ему некому было сказать «с наступающим».

У Стеши было накрыто, шумно и людно: у неё всегда собирались в этот вечер — постоялицы, соседки, две-три знакомые торговки. Она вышла к нему в коридор, вытирая руки о фартук.

— Явился, — сказала она. — Проходи, что ли.

— Не пойду. Я на минуту.

— Знаю, что на минуту, — сказала Стеша. — Ты нынче, вижу, взял кого-то.

— Взял.

— Того самого?

— Того самого, — сказал Морозов. — Который год назад в этой комнате человека убил.

Стеша посмотрела на него внимательно.

— И что, легче?

Морозов подумал.

— Нет, — сказал он честно.

— То-то, — сказала она. — Я, милый, за двадцать лет насмотрелась: у нас на Сенной тоже мстят. И всякий раз одно: пока ищет — живёт, а как найдёт — сядет и не знает, куда руки девать. — Она помолчала. — Ты когда едешь?

— Двадцатого января.

— Значит, ещё три недели. — Стеша поправила платок. — Ну, заходи, коли будет охота. Не по делу заходи, слышишь? Хоть раз перед отъездом.

Морозов пообещал и вышел на улицу.

Была последняя ночь года. С Невы дуло, шёл сухой снег, город стоял тёмный и праздничный, и в окнах горели ёлки.

Он думал о том, что у него теперь есть ответ на вопрос, ради которого он год не спал: он знает, кто убил, за что и по чьему поручению, и знает, что убийца сидит и подписал двадцать шесть листов.

И что этот ответ не приблизил его ни на шаг к единственному вопросу, который на самом деле имеет значение.

Почему из всех людей на свете в теле убитого сыщика очнулся именно он.

Второго января, вернувшись домой в десятом часу, Морозов понял, что у него были гости.

Январь начался у него со сдачи дел.

Двадцатого числа надлежало быть в Москве; стало быть, до пятнадцатого следовало передать всё, что оставалось, и подписать всё, что накопилось. Дела эти были уже не его: за декабрь Вельяминов раздал их по другим столам, оставив ему одно — производство по Дементьеву, которое Морозов дописывал сам, потому что передать его было нельзя никому.

Фельдшер сидел в предварительном заключении, давал показания охотно и подписывал всё, что писали. Прокурорский надзор, получив двадцать шесть листов, поначалу не поверил и прислал товарища прокурора допросить обвиняемого лично; тот вернулся озадаченный и распорядился выделить в отдельные производства ещё три эпизода.

Обвинительный акт готовился по двум смертям — Пыжова и чиновника Морозова, — и по обеим Дементьев сознался письменно.

О второй из них Морозов писал сам, своей рукой, о себе, в третьем лице, и в этом было нечто такое, чего он никому не смог бы объяснить.

Кроме дел, у него оставалось четырнадцать дней и список того, что следовало сделать перед отъездом. Список был короткий и весь состоял из людей.

И вот второго января, в десятом часу вечера, он поднялся к себе — и понял это на площадке, ещё не отпирая двери, по мелочи, которую сам же завёл в мае: тонкая нитка, приклеенная хлебным мякишем поперёк дверной щели у нижней петли, лежала оборванной.

Он постоял, прислушался, отпер и вошёл, держа правую руку в кармане пальто.

В комнате никого не было.

И в комнате, если смотреть обыкновенным глазом, ничего не изменилось.

Морозов зажёг лампу и обошёл её по кругу, как обходил за год сотню чужих комнат.

Кровать заправлена, как он оставил. Книги на полке стоят ровно — но третий том снизу выдвинут на четверть вершка. Чемодан под кроватью задвинут глубже обычного: он ставил его так, чтобы угол выходил на щербину в половице, а теперь угол стоял за щербиной. Стопка бумаг на столе сложена аккуратно, но верхний лист лежал теперь надписью вниз.

Работали чисто, но работали не сыщики. Сыщик после себя оставляет либо разгром, либо идеальный порядок, а этот старался вернуть всё на место и в трёх местах ошибся.

Морозов присел у двери и осмотрел замок.

Царапин на личинке было довольно, и все свежие: работали отмычкой, не ключом, и работали не первым сортом — человек умелый оставляет два-три следа, а тут их было с десяток. Значит, лез не Кондрат: тот, по словам Дементьева, входил в запертое, как в своё.

Он посмотрел пол. Вода с сапог не натекла — стало быть, обувь вытирали на площадке, а на площадке снегу нет: значит, гость пришёл не с улицы прямо, а посидел где-то в доме, обсох. У дворника? У соседей?

Он вышел и спустился к дворнику.

Дворник Игнат, за год привыкший к жильцу из сыскного и не удивлявшийся уже ничему, показал: днём приходил слесарь, от домовладельца, чинить замок в третьем этаже, у генеральши. Пробыл часа полтора. Молодой, рябоватый, с сумкой.

— От какого домовладельца?

— От нашего, известно.

— Игнат, а генеральша тебе про замок говорила?

Дворник почесал в затылке.

— Не говорила, — признался он. — Он сам сказал.

Ящик стола был заперт, как и утром.

Морозов отпер его и посмотрел.

Тетрадь лежала. Обе пуговицы лежали. Тряпица лежала, и в тряпице — медная застёжка с оленьей мордой.

Он взял её в руки и вышел на середину комнаты.

Ничего не тронуто. Ничего не взято. Замок цел — стало быть, отпирали отмычкой и заперли обратно.

Человек, входивший сюда сегодня, отпер ящик, увидел вещь, ради которой в этом городе за год убили четверых, — и не взял её.

Морозов постоял, погасил лампу и в темноте посмотрел на застёжку.

Она светилась, как всегда.

— Стало быть, ты приходил не за ней, — сказал он вслух. — Ты приходил посмотреть, есть ли она.

Утром третьего числа он доложил об этом Вельяминову.

Начальник отделения выслушал, снял очки и потёр глаза — жест, который за год Морозов выучил и по которому знал: сейчас будет плохое.

— Александр Петрович, — сказал Вельяминов. — Садитесь. Я вам обязан сообщить, и лучше вам услышать это от меня.

Он придвинул бумагу.

— Вчера, вторым числом, по департаменту назначена ревизия вещественных доказательств по всем производствам сыскного отделения за тринадцатый год. Полная, поимённая, с проверкой описей.

Морозов взял бумагу и прочёл.

Читал он её долго — не оттого, что она была длинной, а оттого, что ему нужно было время.

Ревизия назначалась «в порядке общего надзора», сроком с седьмого января, комиссия из трёх лиц. Проверке подлежали все предметы, приобщённые к делам, с обязательным сличением по описям и с составлением акта по каждому производству, где обнаружится расхождение.

За тринадцатый год через стол Морозова прошло семь дел. По шести из них вещественные доказательства лежали в шкафу отделения, опечатанные, в полном комплекте.

По седьмому — по делу об угаре на Слоновой улице — один предмет лежал в ящике его письменного стола на Свечном переулке, в тряпице, в трёх верстах отсюда.