– А ты знаешь, что завтра весна?

Пантера фыркнула.

– Ну да… Глупо, согласна. Знаешь, а я несколько лет назад человека убила… А он мне теперь снится. Как думаешь, мантикора за мной тоже гоняться будет?..

Я зевнула.

– Спать хочу…

Порылась в кармане, вытащив все еще горячий артефакт, надела браслет.

– Да-а…

Сквозь прожженную им дыру в вате свободно проходил кулак.

Пантера осторожно покусывала меня за здоровую руку, за ухо, даже за нос, не позволяя провалиться в сон. И только когда на дороге показалась движущаяся цепочка желтых факелов и послышались голоса, перестала царапать мне веки шершавым языком, не давая их закрыть.

В жестком корсете из бинтов пришлось ходить почти до лета – при ударе о столб я сломала два ребра и руку. Предплечье мне срастили быстро, а вот с ребрами пришлось повозиться. Осколки сместились, лишь чудом не проткнув легкие. Сибилл медленно, очень медленно и осторожно вернул их на место и крепко забинтовал, наказав сохранять постельный режим. Мог бы, наверное, и срастить, но все накопители ушли на Йарру. Внутреннее кровотечение, обморожения, яд мантикоры, раны от арбалетных болтов в ноге и груди, сотрясение мозга – граф был не просто одной ногой в могиле, а уложен в гроб, крышка забита, и на нее готовы просыпаться первые комья земли. Когда вызванный Тимаром маг вывалился из телепорта, счет шел даже не на минуты – на секунды.

Я такой воли к жизни еще ни у кого не встречала.

Восстанавливался он, несмотря на четыре опустошенных накопителя, долго. Почти так же долго, как и я. Метался в бреду, звал мать, бабку, проклинал брата и отца. Графу было то лучше, то хуже, а перед окончательным улучшением он не приходил в себя несколько суток. Ухаживали за Йаррой попеременно Тимар, Сибилл и Галия. Слуг не привлекали – за те вещи, что бормотал граф, можно было на дыбу попасть. Обычно по ночам с ним сидел маг, днем Галия, а вечером Тим, у которого в солнечно-рыжей гриве белела прядь седины.

Тимар кормил меня с ложки жидкими супами и измельченным в кашу мясом, сам мыл, сам бинтовал, не подпуская горничных. Даже спал на матрасе у моей кровати, чтобы быть ближе. Иногда я просыпалась ночью, и он вскакивал вместе со мной, заглядывая в глаза:

– Где болит? Что подать?

И сидел рядом, поглаживая по голове, пока я снова не засыпала. Когда же стало ясно, что с ребрами все в порядке, крепко обнял, прерывисто дыша и задыхаясь. Плакал? Не знаю. Но в день, когда снял с меня последний бинт, выпорол, как сидорову козу, я потом неделю спала на животе и ела стоя.

– Я тебе говорил, чтобы ты одна из замка не выходила?! Говорил?! Ты почему никогда не слушаешься?!

Я терпела, ведь даже Уголек, которой разрешили ночевать в моей комнате, не вмешивалась, всецело поддерживая брата.

– Что стало с мантикорой?

– Сожгли, – ответил Тим. Отвел взгляд. – И все остальное тоже.

Я кивнула, стараясь не думать о груде покореженных тел. Но все-таки спросила:

– Они не поднялись?

Поднимались, превращаясь в умертвия, люди, убитые тварями Леса, или те, кого не отпели.

– Не успели. Сибилл сжег.

– И хорошо, – потерла я горящую пятую точку. – Ворона цела?

– Что с ней будет… Цела, ее же почти за лигу от мантикоры нашли. Я еле Сибилла из-за метели дозвался. Как ты убила зверя?

– С помощью флера заставила остановиться… А потом… Потом…

Пережитый ужас снова взял за горло. Почти два месяца я не вспоминала о том дне, гнала его от себя, а сейчас… Сейчас затрясло. И Тим снова успокаивал меня, и кошка обеспокоенно урчала в ухо.

– Все… Все, маленькая…

В дверь постучали.

– Да? – раздраженно поднял голову Тимар.

Я спрятала зареванное лицо у него на груди.

– Господин граф проснулся, вас зовет…

– Я быстро, – разжал кольцо моих рук Тимар. – По крайней мере, постараюсь.

– Господин, – присела в книксене служанка, – граф требует госпожу Лауру…

– Меня? Зачем?

– Не знаю, госпожа…

– Ты со мной сходишь? – взяла я брата за руку.

– Конечно. Только умойся.

Спальня графа была практически спартанской – только узкая, даже без балдахина, кровать, медвежья шкура на полу перед ней и волчья у камина, стол, стул, шкаф. Все. Тщательно оштукатуренные стены не украшали ни картины, ни гобелены. Единственная дорогая вещь – тускло горящий днем магический светильник. Единственное яркое пятно – Галия в лиловом платье. Тимар, перехватив ее ненавидящий взгляд, задвинул меня за спину.

– Лира… – Донесся тихий голос Йарры. – Она здесь?

Тим кивнул мне.

– Я здесь, господин.

– Подойди.

Я пересекла солнечный коридор, льющийся из окна.

Граф тяжело вздохнул, завозился.

– Помоги сесть, – буркнул он Галии.

Девушка поправила подушки, сползшее одеяло, но Йарра в раздражении отбросил его, открыв костлявую грудь, перевязанную бинтами. Я поклонилась, стоя в двух шагах от кровати. Подняла голову, перехватила тяжелый взгляд и опустила глаза.

– Стань прямо. Что-нибудь болит?

– Да, – ляпнула я, едва не потерев горящие после ремня ягодицы. – То есть уже нет.

– Да или нет?

– Нет, господин…

Граф разглядывал меня холодными голубыми глазами, будто видел впервые. И я особенно остро почувствовала, что сегодня не расчесывалась, что блуза мятая, а сапоги и штаны покрыты жесткой шерстью пантеры, с удовольствием валявшейся на моих вещах.

Пауза затягивалась. Я спрятала руки, сцепив их за спиной, и, как учил Тим, уставилась на переносицу Йарры. Глаза у графа светлые, радужка бледно-голубая, как тонкий лед. Только, оказывается, и лед умеет жечь.

– Сколько тебе лет, напомни?

– Летом будет одиннадцать.

– Хорошо.

Йарра не то скривился, не то улыбнулся – я еще не умела различать его эмоции.

– Ладно, иди, – махнул он рукой.

Я попятилась к двери. И это все, зачем меня звали?

– И да, Тимар, я не припомню, чтобы приглашал тебя. – Голос графа приобрел металлический оттенок.

– Простите, господин, – ровно ответил Тим. – Лира совсем недавно сняла бинты, и, хоть и бегает как жеребенок, я за нее волнуюсь.

– Покажи ее Сибиллу, скажешь, я велел осмотреть. Зайдешь вечером.

– Да, господин, – поклонился брат.

– Не хочу к магу, – уперлась я, едва мы вышли из спальни. – Он противный!

– А я не хочу, чтобы ты к графу одна ходила, только здесь от наших хотелок ничего не зависит.

Угу, его воля – Тим бы меня под колпаком держал. Толстые такие, прочные – ими накрывали южные цветы в оранжерее.

– Да ну, не съест же он меня. Он хороший, – уверенно заявила я, уже забыв, как собиралась скормить хорошего графа мантикоре.

Сибилл ожидаемо подтвердил, что я здорова, и Тимар, на радостях, наверное, обрадовал меня утренней тренировкой. А то, мол, совсем мышцы атрофировались. Что такое «атрофировались», я уже знала. И недовольно надулась – враки!

Спать сегодня я решила лечь пораньше – снова получить холодный душ из кувшина совсем не хотелось. Но едва задремала, как меня растолкал Тим.

– Мелкая, представляешь – ты угадала!

– М-м-м? – протянула я, протирая глаза.

– В шахте был не уголь!

– А что?

– Алмазы!

Позже, частью выспросив у Тима, частью у самого графа – мы с ним подружились! – я узнала, что солдаты, с Йаррой во главе, проникнув в шахту, долго спускались вниз по штреку, а на восьмом горизонте обнаружили пещеру, похожую на амфитеатр – такие часто встречаются в подземельях Меота. Вот только там алмазы выбрали еще эльвы, а тут, под Черной Глыбой, всего в тридцати лигах от границы графства, камней было чуть ли не столько же, сколько вмещающих пород – помню, Йарра рассказывал о них, а у самого татуировки Высокого Лорда горели, даже рубашка на груди тлеть начала.

– Ваше сиятельство?

– Просто «господин», Лира, – отхлебнул вина граф.

– Господин, а мантикора? Откуда она взялась?