В Тюмень вернулись пятнадцатого июня.

Прежде отчёта был ещё один разговор — со Свищовым, вечером, на крыльце дома у Туры.

— Согласился? — спросил тот.

— Согласился.

Свищов помолчал.

— Ты, брат, правильно сделал, что условия поставил, — сказал он. — Я девять лет назад условий не ставил, и вот тебе итог: я при доме. Он мне ни разу не солгал и ни разу ничего не приказал. А только я девять лет живу так, как ему удобно, и заметил это на пятом году.

— Отчего не ушли?

— А куда? — сказал Свищов. — У меня паспорт на мещанина Свищова, которого в участке помнят пьяницей. У меня ни ремесла по здешним понятиям, ни родни, ни возраста подходящего. Он мне дал дом, бумаги и работу. — Он потёр колено. — Я, Александр Петрович, не жалуюсь. Я тебе объясняю, как оно устроено: он никого не держит. Он делает так, что уходить некуда.

Морозов посмотрел на реку.

— У меня есть куда, — сказал он.

— У тебя есть служба, — согласился Свищов. — Покуда есть.

Оставшиеся десять дней командировки Морозов употребил на то, ради чего его сюда официально послали, и употребил добросовестно.

Он составил для московского отделения отчёт на двадцати двух листах.

В отчёте излагалось: устройство самовольных раскопок в Тобольской губернии; отсутствие какого бы то ни было надзора за ними; порядок сбыта находок через сельских скупщиков на пристани и далее в Тюмень и Екатеринбург; наличие приезжего покупателя, скупающего определённый разряд предметов по цене, вшестеро превышающей местную.

Отдельным приложением шли: показания скупщика Куприянова, показания старосты Дубовика, справка урядника Бурмакина и опись семнадцати предметов, предъявленных Морозову крестьянами четырёх волостей.

Ни слова о свете, о больных, о Свищове и об Иване Ивановиче в отчёте не было.

Это была честная бумага, в которой отсутствовало главное, — и, подписывая её, Морозов подумал, что за полтора года выучился делать ровно то, за что не любил чиновников в своём прежнем веке.

Пересветову он вёз то, что тот просил: бумагу, которую можно подшить.

Двадцать пятого июня, на тюменском вокзале, его провожал Свищов.

— Ну, бывай, — сказал он. — Свидимся.

— Свидимся.

— Ты вот что, — сказал Свищов и вдруг замялся, что было ему несвойственно. — Ты в июле, как начнётся... ты не удивляйся, что все обрадуются.

— Что?

— Обрадуются, — повторил он. — Я в четвёртом году это застал, японскую. Народ на улицах, флаги, музыка. Я стоял и не понимал: они что, не знают? А после сообразил: они и вправду не знают. Им никто не рассказал.

Он помолчал.

— Так вот, ты не суди их за это. Они не дураки. Они просто ещё не были там, где мы с тобой были.

Поезд отошёл в четвёртом часу пополудни.

Морозов ехал обратно во втором классе — по возвращении полагались другие прогонные, — и четверо суток смотрел в окно, как на восток идут встречные составы: третий класс, мешки, дети, самовары.

Они ехали туда, где Морозов только что был.

Через двадцать пять дней в Сараеве будет застрелен эрцгерцог; через пятьдесят пять Россия объявит мобилизацию; и половина мужчин, сидящих сейчас в этих встречных вагонах, через год окажется на фронте, а через четыре — в стране, которой ещё нет.

Морозов знал это точно, до чисел.

И не мог сделать ничего, кроме одного: доехать до Москвы, явиться на службу и продолжать делать свою работу, покуда её можно делать.

Он приехал двадцать девятого июня и в тот же день явился в отделение.

Пересветов принял отчёт, взвесил его в руке — двадцать два листа с приложениями — и остался доволен.

— Вот это по-нашему, — сказал он. — Бумага. Подшивается, докладывается, ложится в дело. Вы, Александр Петрович, оказались человеком слова.

— Аркадий Ильич, я вам обязан сказать, что дела эта бумага не двинет. Раскопки не по нашему ведомству, скупка не преступление, а покупателя я не установил.

— И не надо, — сказал Пересветов. — Мне не нужно, чтобы вы там кого-нибудь поймали. Мне нужно, чтобы у меня в деле лежало объяснение, зачем московское сыскное отделение полтора месяца содержало чиновника в Тобольской губернии. Оно теперь лежит.

Он отложил отчёт и посмотрел поверх очков.

— А вот теперь дурное.

Он достал из ящика казённый пакет — из департамента полиции, за номером и с сургучом — и положил перед Морозовым.

— Пришло девятого июня. Я его вскрывал, я обязан. Читайте.

Департамент уведомлял московское сыскное отделение, что для окончательного разрешения вопроса об обстоятельствах службы чиновника для поручений Морозова А. П. надлежит подвергнуть означенного чиновника медицинскому освидетельствованию во врачебном отделении губернского правления.

Срок — до пятнадцатого июля.

При освидетельствовании, говорилось в бумаге, надлежит удостоверить состояние здоровья, а равно и соответствие внешних примет означенного чиновника сведениям, содержащимся в его паспортной книжке.

Морозов дочитал и положил бумагу на стол.

Соответствие внешних примет.

Рост — два аршина семь вершков с половиной. Глаза серые. Особые приметы: рубец от ожога на левом предплечье, три вершка.

Рост совпадал. Глаза совпадали.

Рубца не было.

— Александр Петрович, — сказал Пересветов очень тихо. — Я двадцать девять лет служу и такой бумаги не видел ни разу. Здоровье — ладно, здоровье они запрашивали и прежде. Но приметы... — Он снял очки. — Приметы сличают у арестантов и у беглых.

— Знаю.

— До пятнадцатого июля шестнадцать дней.

— Знаю, — сказал Морозов.

За окном стояло московское лето. До выстрела в Сараеве оставалось трое суток, а до того, как в этой стране всё переменится и станет не до примет одного чиновника, — пятьдесят один день.

Только Морозов, знавший это точно, до чисел, не мог им воспользоваться никак.

Шестнадцать дней Морозов считал по часам.

Он проделал это в первый же вечер, вернувшись домой в Печатников переулок: сел за стол, разложил бумагу и расписал положение так, как расписывал чужие дела, — без утешений и без злости.

Что известно противнику. Что чиновник Морозов А. П., прибывший из губернии в декабре двенадцатого года, за полтора года раскрыл семь дел, состоял в личных сношениях с лицом из наблюдательного производства и имеет в формуляре странности, объясняемые контузией, которой в бумагах нет.

Что противник намерен установить. Соответствие внешних примет паспортной книжке.

Что будет установлено. Несоответствие.

Приметы прежнего Морозова он знал наизусть, потому что выучил их в тот же вечер, когда получил из губернии копию формуляра.

Рост два аршина семь вершков с половиной — совпадает.

Волосы тёмно-русые — совпадают.

Глаза серые — совпадают.

Особые приметы: рубец от ожога на левом предплечье длиною три вершка.

Рубца не было.

Дальше он расписал выходы.

Первый: подделать. Свести где-нибудь ожог за две недели так, чтобы он выглядел десятилетним, невозможно физически. Свежий ожог виден врачу с порога.

Второй: купить врача. Возможно. Стоит, вероятно, рублей пятьсот, и он даже знал в Москве двоих, кто взял бы. И тогда он окончательно перестаёт быть тем, кем прожил в этом веке полтора года: человеком, который не подделывает бумаг.

Третий: бежать. Куда — некуда. У него нет ни денег, ни второго имени, ни страны, где не спрашивают паспорта.

Четвёртый: не явиться. Тогда через неделю его отстранят и назначат дознание, и на дознании примут те же приметы, только уже с конвоем.

Был и шестой, о котором он подумал в первую же ночь и который отмёл через минуту.

Пойти к Ивану Ивановичу.

Человек, проживший полтораста лет под семью именами и трижды менявший сословие, знал о паспортной части империи то, чего не знал никто, и, вероятно, устроил бы всё за неделю: новую книжку, нового писаря, новую биографию.